Сигнал 2. Маршрут
Огонь просел. Агатис подвинула угли палкой — медленно, привычно.
— Некоторые вещи не кончаются сразу, — сказала она. — Они кончаются долго. Непонятно только, с какого момента считать.
Маршрут номер сорок семь: Привокзальная площадь — посёлок Озерки. Четырнадцать остановок, сорок два километра. Два рейса в день — утренний в семь пятнадцать, обратный в четырнадцать сорок.
Галина Петровна водила этот маршрут девятнадцать лет.
Автобус — ПАЗ, белый с синей полосой, бортовой 347. Рычаг коробки передач люфтил влево, третья ступенька скрипела, правое зеркало подрагивало на кочках. Всё это она знала руками, не головой. Тело помнило каждый поворот, каждый подъём, каждую выбоину на сорок втором километре, где дорога проседала от грунтовых вод и асфальт шёл трещинами, как кожа на старых ботинках.
Утро начиналось в шесть тридцать. Депо. Масло проверить, давление в шинах, стеклоочистители. Путевой лист — дата, время, показания одометра. Подпись. Ключ зажигания. Дизель кашлял на холодную — раз, два — потом схватывался и ровно гудел, как большая собака, которая легла у ног.
Первая остановка — Привокзальная. Павильон со стеклом в трещинах, скамейка, расписание под оргстеклом, пожелтевшее, но ещё читаемое. Здесь садились: две учительницы из Озерковской школы, почтальон Зоя, бабки с клетчатыми сумками на рынок в Кашино, работяги с трубного завода — если смена.
Запах в автобусе утренний: дизельная гарь, холодный дерматин сидений, резина ковриков. В январе — мокрые валенки и овчина. Летом — пыль и нагретый металл.
Двери открывались с пневматическим шипением. Люди входили. Двери закрывались. Галина Петровна включала первую, и автобус трогался — тяжело, с качком, как лодка от берега.
Это было нормально. Это было всегда.
Она не запомнила, когда начало меняться.
Не было дня, когда она проснулась и поняла: всё. Не было объявления, указа, катастрофы. Было — лето, потом осень, потом другое лето, и между ними что-то сдвинулось, как фундамент у дома, незаметно, на сантиметр, а потом ещё на сантиметр, и когда трещина стала видна — она была уже через всю стену.
Трубный завод закрылся первым. Не обанкротился, не продали — просто перестал работать. Ворота стояли открытыми, за ними — пустой двор, козловой кран с повисшим тросом, цех с выбитыми окнами. Три работяги с первого рейса превратились в двух, потом в одного — Сашка, механик, ездил по привычке ещё месяц, хотя ездить было некуда. Потом перестал.
Школу в Озерках объединили с Кашинской. Потом Кашинскую закрыли — когда Галина Петровна проезжала мимо, во дворе скрипели качели, и больше ничего. Учительницы больше не садились на Привокзальной.
Магазин в Дубках заколотили фанерой. «Переучёт» — было написано на листке, приклеенном скотчем. Листок провисел полгода, выцвел, размок, отклеился. Переучёт не кончился.
Почта в Кашине работала два дня в неделю, потом один, потом повесили табличку «По предварительной записи». Зоя-почтальон ещё ездила — возила три-четыре конверта, больше из упрямства, чем по надобности. Потом конверты кончились. Зоя пересела на велосипед — автобус ей стал не нужен.
Четырнадцать остановок. На трёх перестали садиться к ноябрю. На двух — к весне. Галина Петровна всё равно останавливала, открывала двери, ждала положенные тридцать секунд. Двери шипели. Никто не входил. Двери закрывались.
Диспетчер — Надежда Ивановна — звонила раз в неделю.
— Галина Петровна, по маршруту сорок семь. Сколько пассажиров за вчера?
— Одиннадцать, — говорила Галина Петровна.
— Ага.
Потом: семь. Потом: четыре. Надежда Ивановна записывала и не комментировала. Однажды не позвонила. Галина Петровна набрала сама — длинные гудки, потом тишина.
Диспетчерская в Привокзальной закрылась в марте. Галина Петровна узнала, когда пришла за путевым листом и дверь была заперта. На стекле — объявление, напечатанное на принтере: «Временно не работает. По вопросам обращаться...» Телефон — тот же, по которому она звонила. Который не отвечал.
Путевые листы она стала заполнять сама. Дата, время, одометр. Подпись ставила свою — двадцать лет ставила диспетчерскую, теперь свою. Никто не проверял.
К лету осталось шесть остановок, на которых ещё кто-то садился.
Привокзальная — Нина Васильевна, семьдесят два года, ездила в Кашино на рынок. Рынок уже был не рынок — четыре бабки с огородным, но Нина Васильевна ездила. Садилась тяжело, ступенька скрипела, и она каждый раз говорила: «Ступеньку бы, Петровна, ступеньку бы починить», и Галина Петровна каждый раз кивала.
Перекрёсток — Михаил Андреич, шестьдесят девять. Бывший завуч. Ехал в никуда — до конечной и обратно. Садился с газетой, хотя газеты перестали привозить в апреле. Читал старую. Наверное, ту же самую.
Кашино-центр — две женщины, сёстры. Имён Галина Петровна не знала. Ехали с сумками, возвращались с сумками. Друг с другом не разговаривали.
Берёзовая — дед Фёдор. Садился без слов, всегда на одно место — третий ряд, у окна, правая сторона. Выходил в Дубках. В Дубках — закрытый магазин, три жилых дома из двенадцати.
Озерки — Лидия с внуком. Мальчику было лет пять, может шесть. Лидия возила его к врачу в Кашино. Врач в Кашине ещё принимал — вторник, четверг, с девяти до часу. Мальчик прижимался к Лидии и смотрел в окно. Не вертелся, не спрашивал ничего.
Шесть остановок. Восемь человек. Сорок два километра.
Дорога портилась. На двадцать третьем километре асфальт просел — яма, глубокая, с рваными краями. Галина Петровна объезжала по обочине, и автобус кренился, и Нина Васильевна хваталась за поручень и ничего не говорила. На тридцатом — трещина поперёк дороги, шириной в ладонь. Через неделю — в две ладони. Через месяц из трещины полезла трава, жёсткая, тёмная. Галина Петровна переезжала её с сухим хрустом.
Заправка в Кашине держалась. Бензин и дизель. Мужик за стойкой — в засаленной куртке — молча принимал деньги. Денег у Галины Петровны оставалось на двенадцать заправок. Зарплату не платили с февраля.
Она не думала, что будет после двенадцатой. Думала — до двенадцатой.
Осенью дед Фёдор перестал садиться.
Автобус остановился на Берёзовой, двери открылись, тридцать секунд. Пустая скамейка, мокрая, листья на сиденье. Двери закрылись.
На следующий день — то же. И через день. И через неделю.
Галина Петровна не знала, что случилось. Может, уехал. Может, заболел. Она останавливалась каждый рейс, открывала двери, ждала. Тридцать секунд. Листья на скамейке становились бурыми, потом их замело снегом, потом скамейку завалило веткой, и Галина Петровна смотрела на неё через лобовое стекло и ехала дальше.
Сёстры в Кашине пропали тихо. Просто перестали приходить. Обе одновременно. Скамейка на остановке стояла — жёлтая, казённая, краска облупилась до дерева. На ней лежал забытый пакет. Через месяц пакет был всё тот же — размокший, расплющенный, содержимое вывалилось: катушка ниток и варежка. Одна.
Врач в Кашине перестал принимать. Лидия с внуком ещё приехали раз — подёргали дверь, постояли. Мальчик присел на корточки и ковырял палкой землю у порога, пока Лидия звонила по телефону, который не отвечал. Потом они сели в автобус и поехали обратно. На следующей неделе Лидия не пришла на остановку.
Три остановки. Три человека: Нина Васильевна, Михаил Андреич и мальчик без Лидии.
Мальчик появился один. Стоял на остановке в Озерках, в куртке не по размеру — большой, рукава завёрнуты. Сел молча. Галина Петровна посмотрела на него в зеркало. Руки на руле сжались — на секунду, не дольше.
— Ты один?
Он кивнул.
— Бабушка где?
— Дома.
— Ей плохо?
— Нет. Она просто не встаёт.
Галина Петровна довезла его до Кашина. Он вышел на центральной, постоял и пошёл вдоль улицы — маленький, в большой куртке, и улица была пустая, и он шёл по середине, потому что машин не было.
Он приезжал ещё три раза. Потом — нет.
Зима легла рано. Первый снег — в октябре, тяжёлый, мокрый. Дорогу никто не чистил. Галина Петровна вела автобус по колее, и колея становилась глубже с каждым рейсом, потому что никто, кроме неё, не ездил по этой дороге.
Нина Васильевна садилась в Привокзальной. Рынок в Кашине закрылся — последние бабки разъехались или перестали приходить. Нина Васильевна всё равно ездила. Сидела у окна, смотрела на проплывающие посёлки. Ничего не говорила. Выходила в Кашине, стояла на пустой площади, потом садилась в обратный рейс.
Однажды спросила:
— Петровна. А зачем ты ездишь?
Галина Петровна переключила передачу. Рычаг люфтил, как всегда.
— Маршрут, — сказала она.
— Маршрут, — повторила Нина Васильевна. Помолчала. — А кто тебе маршрут даёт?
— Никто.
Нина Васильевна посмотрела в окно. Проехали Дубки — три дома, дым из одной трубы. Или не дым — пар. Было минус двенадцать.
— Молодец, — сказала Нина Васильевна.
Через неделю она не пришла на Привокзальную. Скамейка — пустая. Снег на ней — нетронутый. Галина Петровна подождала минуту — на тридцать секунд дольше, чем положено. Ещё тридцать. Потом стало всё равно, и от этого "всё равно" стало хуже. Двери шипели. Закрылись.
Михаил Андреич ещё ездил. Садился на Перекрёстке, ехал до конечной, ехал обратно. Газету больше не разворачивал — сидел, сложив руки на коленях, и смотрел перед собой. Иногда Галина Петровна слышала, как он считал остановки — тихо, одними губами.
Потом и он перестал.
Февраль. Минус двадцать два. Автобус заводился плохо — дизель загустел, аккумулятор садился. Галина Петровна прогревала двигатель по двадцать минут, сидя в кабине, и стекло покрывалось узорами, и печка дула тёплым, и запах — дизель, антифриз, нагретая пыль — был тот же, что девятнадцать лет, и этот запах был единственным, что не изменилось.
Заправка в Кашине ещё работала. Мужик за стойкой — тот же или другой. Деньги кончились. Она протянула серебряное кольцо — мамино. Мужик посмотрел, взвесил на ладони. Залил полный бак.
Дорога за Кашином заросла. Не травой — зимой не растёт — а снегом, который лёг и не таял, и колеи не было, и следов не было, и дорога стала полем, белым, ровным. Галина Петровна ехала по памяти — здесь поворот, здесь мост через ручей, здесь подъём. Мост стоял, но перила упали. Ручей замёрз.
Посёлки. Ни собак, ни дыма из труб, ни скрипа калиток. Просто пустые. Дома стояли, заборы стояли, почтовые ящики торчали из сугробов. Окна — тёмные. Калитки — закрытые. На одной висел замок и записка, уже нечитаемая.
На остановке в Дубках навес просел под снегом. Расписание висело — жёлтое, под оргстеклом: «Маршрут 47. Привокзальная — Озерки. Отправление: 7:15, 14:40. Ежедневно». Галина Петровна останавливалась, открывала двери. Холодный воздух входил — сухой, чистый, без запаха. Так пахнет место, где больше нет людей. Тридцать секунд. Двери закрывались.
Четырнадцать остановок. Все — пустые.
Последний рейс.
Утро. Март. Стрелка топлива — на четверти бака. Хватит на один рейс в одну сторону. Может, на полтора, если не газовать.
Галина Петровна заполнила путевой лист. Дата: четырнадцатое марта. Время: шесть пятьдесят. Одометр: четыреста семьдесят три тысячи восемьсот двадцать один. Подпись. Спина ныла — привычно, от поясницы вверх. Ключ.
Дизель кашлянул. Раз. Два. Схватился. Загудел.
Привокзальная площадь. Павильон — стекло разбито, скамейка цела, расписание на месте. Двери открылись. Тридцать секунд. Никого. Двери закрылись.
Автобус тронулся. Снег на обочинах серел, подтаивал. Лужи на асфальте — тёмные, в разводах.
Перекрёсток. Светофор не работал давно. Провода обвисли между столбами, покрытые инеем. Остановка. Двери. Тридцать секунд. Никого.
Кашино-центр. Площадь. Рынок — ряды пустые, навесы просели. На фонарном столбе висело объявление, выцветшее до белизны. Пахло мокрым деревом и талым снегом. Двери. Тридцать секунд. Закрылись.
Мост через ручей. Ручей тёк — первая вода, мутная, быстрая. Шум, журчание. Первый звук за десять километров, кроме двигателя.
Берёзовая. Скамейка — под веткой, под снегом. Двери. Тридцать секунд. Галина Петровна смотрела на скамейку. Руки лежали на руле, и руль подрагивал от работающего мотора, и она чувствовала эту вибрацию — привычную, ровную, как пульс.
Дубки. Навес рухнул окончательно — крыша лежала на земле, и расписание торчало из-под неё, как закладка из книги, которую уронили. Двери. Тридцать секунд.
Стрелка топлива сдвинулась ниже.
Дорога за Дубками кончилась. Не обрывом, а постепенно: трещины, ямы, куски асфальта, грунт между ними, мёртвая трава из щелей. Автобус качало. Рессоры скрипели. Третья ступенька — тоже.
Двадцать восьмой километр. Тридцатый. Трещину, которая была в ладонь, а стала в полметра, она объехала по обочине. Тридцать второй. Тридцать пятый.
Посёлок без названия. Его не было в расписании, но Галина Петровна помнила: здесь стоял ларёк, и женщина в нём продавала хлеб и сигареты, и однажды зимой Галина Петровна купила у неё горячий чай в пластиковом стаканчике, и чай был слишком сладкий, и она всё равно выпила, потому что руки замёрзли. Ларёк стоял — пустой, дверь нараспашку. Полки голые.
Озерки. Конечная.
Автобус остановился на бетонной площадке в трещинах. Столб с табличкой «Озерки». Два дома через дорогу — целые, крыши на месте, стены стоят. Окна не горели.
Двери открылись.
Тридцать секунд.
Минута.
Двери закрылись.
Галина Петровна посмотрела на стрелку. Чуть выше нуля. Волосок, ширина ногтя. Хватит выехать из Озерков. Может — доехать до Дубков. Может — нет.
Она переключила на первую. Автобус тронулся. Развернулась на площадке — руль до упора влево, назад, руль вправо, вперёд. Как девятнадцать лет.
Обратный рейс.
На семнадцатом километре двигатель дёрнулся. Коротко, как икнул. Галина Петровна посмотрела на приборы. Стрелка лежала на нуле. Температура — норма. Масло — норма. Только топливо.
На пятнадцатом — снова. Обороты упали, поднялись, упали. Автобус шёл рывками, и каждый рывок отдавался в руках, в позвоночнике.
На тринадцатом — заглох.
Тишина пришла не сразу. Сначала — инерция: автобус катился ещё метров двадцать, шурша шинами по мокрому асфальту. Остановился. Скрип рессор затих. Щелчок остывающего металла. Ещё один. И тишина.
Дорога, поле, лес на горизонте. Ни ветра, ни птиц, ни моторов. Снег по сторонам — серый, зернистый, мартовский. Асфальт блестел от влаги.
Галина Петровна сидела за рулём. Руки на баранке — на десять и два, как учили. Руль не вибрировал. Впервые за девятнадцать лет он был неподвижный и холодный.
Она посмотрела в зеркало заднего вида. Пустой салон: сиденья, поручни, задняя дверь. Над дверью — объявление: «Не забывайте свои вещи», написанное от руки, белым по синему. Она написала его сама.
За лобовым стеклом — дорога. Прямая, пустая, мокрая. Деревья по сторонам — голые, чёрные, неподвижные.
Галина Петровна не повернула ключ зажигания. Не встала. Не открыла двери.
Она сидела, и руки лежали на руле, и за окнами было тихо, и автобус стоял посреди дороги, и расписание в нём висело, аккуратное, написанное её рукой — отправление семь пятнадцать, ежедневно.
Кто-то пошевелил угли. Долго молчали. Потом — треск, и столбик искр поднялся и погас.