Глава 16. Новый мир
«Дом — это не место. Это люди рядом.» — из дневника Алисы Малковой
10 февраля 2027 | День 41 катастрофы
Локация: Дача на Синей сопке
Температура: -31°C | Ветер: слабый
Связь: радио работает с перебоями
Ресурсы: консервы на 10 дней при экономии
10 февраля | Иллюзия дома
Утро началось с треска дров в печи. Обычный звук, почти забытый за недели выживания у буржуек. Антон лежал на старом диване, слушал это потрескивание и не мог поверить — они дома. Почти дома.
Рядом на полу спали дети. Марк обнимал плюшевого мишку — нашёл его вчера в своём углу, где оставил два месяца назад. Алиса свернулась калачиком, блокнот под подушкой. Катя между Надей и Леной — маленькая приёмная дочь нашла своё место в семье. Бади растянулся у печки, на своей старой лежанке. Мурлыкал во сне — громко, басовито, как маленький мотор.
— Доброе утро, — Надя села, потянулась. — Как странно... просыпаться в тепле.
— И в тишине, — добавил Антон. — Без сирен, без криков.
Она подошла к окну, дохнула на стекло. В оттаявшем кружке — белое безмолвие. Но что-то изменилось. Снег выглядел по-другому. Не плотный, звенящий от мороза, а более рыхлый. Живой.
— Минус тридцать один, — прочитал Антон на термометре за окном. — Почти лето.
Позавтракали остатками вчерашней каши. Антон пересчитал запасы в кладовке: двенадцать банок тушёнки, несколько пачек гречки и макарон. При строгой экономии — дней на десять.
— Хватит, — сказал он вслух. Больше для себя, чем для Нади.
— А потом?
— Потом... посмотрим.
На старом радио покрутил ручку настройки. Треск, шипение. И вдруг — голос.
«...правительство Приморского края сообщает... для учёта выживших организованы пункты регистрации... район Заря, территория отделения ГАИ номер один... район Чуркин, площадь у Мариинского театра... просьба к выжившим пройти регистрацию для координации помощи...»
Сигнал пропал так же внезапно, как появился. Но услышанного хватило.
— Значит, кто-то организовывает, — сказала Надя. — Военные? Власти?
— Кто бы ни был. Главное — мы не одни.
Марк подошёл к отцу, дёрнул за рукав.
— Пап, а мы пойдём туда? К людям?
— Пока нет, малыш. Сначала отдохнём тут.
Мальчик кивнул, но в глазах мелькнуло что-то. Достал солдатика из кармана, повертел в пальцах.
— Солдатик неспокойный.
— Почему?
— Не знаю. Просто чувствует что-то.
День прошёл в попытках создать подобие нормальной жизни. Надя с девочками разбирали вещи, планировали, как растянуть припасы. Антон проверял дом — что работает, что нужно починить. Марк вышел во двор. Впервые за полтора месяца мог играть на улице без страха замёрзнуть за минуты.
К вечеру Алиса села у окна с блокнотом.
«10 февраля. Мы дома.
По радио говорят про регистрацию. Мама обрадовалась. Папа молчал. Я тоже молчу. После школы Степана не хочу больше никаких записей и списков.
Марк лепил снеговика. К вечеру снеговик подтаял. В феврале. При минус тридцати.
Все делают вид, что не замечают.»
16 февраля | Переход через ноль
Проснулись от капели.
Кап. Кап. Кап.
Мерный звук, которого не слышали месяц. Антон вскочил, подбежал к окну. С крыши срывались капли — редкие пока, но упрямые.
— Плюс два, — прочитал на термометре. — Господи... плюс два.
Все высыпали на крыльцо. Стояли, подставляли лица под капли. Надя закрыла глаза, прошептала.
— Вода. Настоящая вода, не лёд.
Но в её голосе звучала не радость. Тревога. После недель борьбы с морозом тепло пришло слишком быстро. Неестественно быстро.
Дети начали лепить снеговика. Снег был липкий, тяжёлый. Катился легко, но что-то было не так. Руки дрожали — не от холода.
— Снег странный, — сказала Алиса тихо. — Как будто тает слишком быстро.
К обеду снеговик осел. К вечеру — превратился в бесформенную кучу. Марк стоял над ней, сжимал солдатика.
— Он растаял. Как тот дядя на мосту.
Все поняли, о ком он. Человек, который стучался в дверь Land Cruiser'а. Которого не впустили.
За ужином ели молча. По радио всё чаще.
«...мание! Аномальное потепление на территории Приморского края. Всем выжившим рекомендуется пройти регистрацию для координации действий... для учёта выжи...»
— Аномальное, — повторил Антон. — Значит, не только у нас.
Ночью не спалось. Капель усилилась — с крыши лилось уже ручьями. В темноте этот звук казался зловещим. Будто дом плакал. К часу ночи крыша была совсем чистой.
20 февраля | Смерть хищника
Термометр за окном показывал пятнадцать градусов тепла. Снега совсем не осталось.
Утром Марк нашёл его у дороги.
— Папа! Папа, иди сюда!
Антон подбежал, замер. У обочины лежал волк. Тот самый — одноглазый, с которым они встретились на кладбище. Узнал по шраму через морду, по отсутствующему глазу.
Но умер зверь не от старых ран. Язык вывалился, вся шерсть взмокла. На земле вокруг — следы агонии. Катался, пытался охладиться.
— Папа, — Марк присел рядом, не боясь мёртвого хищника. — Волк сильно вспотел?
— Не знаю, сынок. Похоже.
— Если волки потеют, что будет с нами?
Антон не ответил. Что тут скажешь шестилетнему?
К вечеру нашли ещё трупы. Лиса у ручья. Две вороны под деревом. Все погибли от перегрева. В феврале. При плюс пятнадцати.
По радио тревога нарастала.
«...рочное сообщение! Температура продолжает аномальный рост. Зафиксировано плюс пятнадцать градусов. Всем выжившим настоятельно рекомендуется явиться в пункты сбо...»
За ужином — последняя банка тушёнки на шестерых. Делили поровну, до последней крошки.
Антон положил ложку.
— Завтра идём в город.
Надя посмотрела на детей, в глазах мелькнул страх.
— А если это как в школе? У Степана тоже всё начиналось с помощи.
Все вспомнили. Тёплый подвал. Систему талонов. Штрафную зону. Пожар.
Марк сжал солдатика, прошептал.
— Солдатик... неспокойный. В городе что-то ждёт.
Тишина повисла над столом. Потом заговорила Катя — впервые за ужином.
— Нужно идти. Дядя Павел не прятался.
Простые слова шестилетней девочки. Но в них была правда. Павел погиб, пытаясь помочь. Прятаться — значит предать его память.
Решение принято. Без долгих споров — голод сильнее страха.
26 февраля | Точка сбора
Вышли на рассвете. Температура плюс семнадцать — абсурд для февраля. Шли по знакомой дороге, но ничего не узнавали. Вместо сугробов — грязь и лужи. Из-под растаявшего снега показались страшные находки — трупы животных, брошенные машины, мусор двухмесячной давности.
По пути встречали других. Молчаливые фигуры, бредущие в том же направлении. Кивали друг другу — универсальное приветствие выживших. Слова были не нужны. Все прошли через одно и то же.
ГАИ на Заре превратилось в человеческий муравейник. Военные палатки на парковке, грузовики, полевая кухня. Дым из трубы — варят суп на сотни человек. У входа огромный плакат с надписью большими буквами.
«Регистрация выживших».
Очереди. Длинные, терпеливые. Люди стояли молча, только дети иногда плакали.
Подошли к столу регистрации. Военный — молодой парень, глаза красные от недосыпа — записывал в толстую тетрадь.
— Фамилии, имена, пол и возраст.
— Малковы. Антон, Надежда, Алиса, Марк. Двое приёмных: Елена Спасская и Екатерина Часова.
— Ладно, хватит, — устало прервал военный. — Номер М-2847. Следующий!
Выдал картонку с номером. Всё. Никаких расспросов, никакого распределения. Просто учёт.
В очереди Катя вдруг дёрнула Надю за рукав.
— Надя, а почему часы идут быстрее?
Все посмотрели на её запястье. Старые механические «Слава» действительно спешили — минут на пять.
— Не знаю, милая. Может, сломались.
— Нет, — Катя покачала головой. — Папа говорил — часы врут когда что-то не так.
Детские слова повисли в воздухе. «Мир ломается» — слишком точное определение происходящего.
Антон заметил его первым. В соседней очереди, метрах в двадцати.
Степан.
Бывший создатель «идеальной системы» изменился до неузнаваемости. Похудел так, что одежда висела мешком. Вместо очков — кривая проволочная конструкция. С ним человек двенадцать — всё, что осталось от школы-убежища.
Степан тоже увидел их. Секунду смотрели друг на друга через головы толпы. Потом он двинулся к ним. Люди из его группы напряглись, но он махнул рукой — всё в порядке.
Подошёл. Остановился в трёх шагах. Медленно поднял руки.
— Не бейте. Пожалуйста.
На запястьях — шрамы. Глубокие, ещё свежие.
— После пожара... пытался. Но меня сняли. Сказали — живи и помни.
Антон молчал. Что тут скажешь человеку, чья «рациональная система» убила десятки людей?
— Игорь мёртв, — наконец сказал он.
— Знаю. Я каждую ночь вижу его. И других. Всех, кто... кто не вписался в систему.
— Это не вернёт их.
— Нет. Но я могу попытаться... что-то исправить.
Степан достал из кармана сложенный лист.
— Списки тех, кто выжил из школы. Имена, приметы. Может, кого ищете.
Протянул. Антон взял автоматически. Просмотрел. Десятки имён. Живы.
— Зачем вы это делаете?
Степан усмехнулся. Горько, без радости.
— Пытаюсь вспомнить, что мы спасали людей, а не статистику. Поздно, но... лучше поздно.
Хотел уйти, но Антон окликнул.
— Степан.
Тот обернулся.
— Мы квиты.
Кивок. Больше ничего не нужно. Оба понимали — прощения не будет. Но и мести тоже.
Объявление раздалось из динамиков, установленных на столбах.
«Внимание! Говорит полковник Громов. Через пятнадцать минут — общее собрание на парковке. Информация о ситуации. Явка желательна.»
Толпа двинулась к импровизированной сцене — кузов грузовика. Полковник поднялся, окинул взглядом сотни лиц. Сам — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Видно, что не спал сутками.
— Граждане. Буду краток. Выжило... двести тысяч из двух миллионов в крае. Пятнадцать процентов... по стране. Электричество восстановим — первая группа на Артёмовской ТЭЦ. Кто может помочь — записывайтесь.
Из толпы крикнули.
— А что с температурой? Почему так тепло?
Полковник замер. Смотрел куда-то поверх голов, будто искал ответ в февральском небе. Потом очень тихо, почти себе под нос.
— Не знаю. Просто хочу, чтобы дети пережили это.
Развернулся и спустился с грузовика.
Тишина повисла над толпой. Даже дети перестали плакать. Все смотрели на его спину.
Долгая пауза. Ветер донёс запах талого снега.
Потом, уже у самой палатки, обернулся.
— Берегите детей.
Три слова упали в тишину как камни в воду. И ушёл.
Вдруг прямо у стола регистрации раздался глухой удар. Пожилая женщина рухнула лицом вниз. В толпе заволновались, но никто не двинулся — все устали от чужих бед.
Антон среагировал первым. Бросился к женщине, перевернул. Следом — ещё несколько человек. Среди них... Степан.
Вместе подняли, понесли в тень к палатке. Кто-то принёс воду. Кто-то обмахивал документами. Но большинство просто переступало через место, где она упала. Спешили занять освободившееся место в очереди.
— Давление, — определил кто-то из врачей. — От жары. В её возрасте...
Женщина пришла в себя. Смотрела мутными глазами, бормотала.
— Внучку ищу... Машенька... Пять лет... Голубое пальтишко...
Никто не знал никакой Машеньки. Но все кивали, обещали.
— Найдём. Обязательно найдём.
Антон и Степан стояли рядом. Только что вместе несли человека. Без слов, без договорённостей. Просто потому, что надо.
— Вы записались в добровольцы? — спросил Степан.
— Пока ещё нет.
— Я записался. В группу по расчистке. Может... вместе?
Антон кивнул. Почему нет? Мёртвые трупами не воскреснут. Но хоть живым помочь можно.
27 февраля | Дом мёртвых
Решение пришло утром.
— Схожу домой, — сказал Антон за завтраком. — Документы забрать, фотоальбомы.
— Тош, но там же... — Надя не договорила.
— Знаю. Трупы. Их всё равно нужно вынести. Соседи же.
— Тогда, я с тобой.
— Не надо... Я сам.
— Так! Мы вместе прошли через всё! И это пройдём.
Детей оставили на детской площадке при пункте сбора — там организовали что-то вроде детсада. Лена осталась присматривать за младшими.
Шли молча. Город изменился. Снег сошёл, обнажив следы катастрофы.
Их дом выглядел мёртвым. Окна тёмные, некоторые выбиты. У подъезда — лужа талой воды.
Дверь открылась со скрипом. Запах ударил сразу — сладковатый, тошнотворный. Начальная стадия разложения.
В квартире на четвертом этаже — баба Лида лежала так же, как месяц назад. Только теперь оттаяла.
Работали молча. Антон взял за плечи, Надя — за ноги. Вынесли во двор. Положили аккуратно, прикрыли лицо её же платком.
В квартире Михалыча дверь была закрыта. Пришлось выбивать. Он сидел в кресле у окна. Будто просто заснул, глядя на улицу. Если не смотреть на цвет кожи.
Вынесли и его. Положили рядом с бабой Лидой.
К Кравченко попасть не смогли...
Потом нашли картонку, написали.
«Лидия Васильевна Кошкина, 72 года. Михаил Семёнович Снегирёв, 68 лет. Соседи.»
В свою квартиру зашли быстро. Всё покрыто плесенью от влаги.
Взяли только самое необходимое. Документы из сейфа. Флешку с семейными фото. Антон постоял у своего рабочего стола. Ноутбук, мониторы, клавиатура — инструменты прошлой жизни. Теперь просто хлам.
— Пойдём малыш, — Надя тронула за плечо. — Здесь больше нет нашего дома.
— Да, я просто... — грустно сказал Антон. — Пошли скорее к детям.
28 февраля | Выбор
Утром температура достигла плюс двадцати. В феврале. Люди ходили в футболках, но никто не радовался. Все понимали — это неправильно. Это страшно.
Экстренное объявление прогремело из всех динамиков.
«Внимание! Организуется эвакуация в Хабаровск! Там температура плюс пять! Автобусы завтра в шесть утра! Количество мест ограничено! Запись в палатке номер три!»
Паника. Толпа ринулась к палатке. Все хотели уехать туда, где прохладнее. Где ещё есть шанс.
Семья собралась в выделенной им комнате — бывшее здание военкомата, переоборудованное под временное жильё.
— Может тоже поедем? — Надя схватилась за эту надежду как утопающий за соломинку.
Антон сидел у окна, смотрел на город. Наконец заговорил.
— Я не верю им. Но я не знаю, что делать.
Честные слова. Он всегда знал, что делать. Всегда был план. А теперь...
Марк достал солдатика, повертел в руках.
— Солдатик молчит.
— Он боится? — спросила Надя.
— Не знаю. Он ничего не говорит.
Лена прижала к себе Бади.
— Куда вы, туда и мы.
Катя смотрела на часы. Стрелки дёргались, будто спотыкались о невидимые препятствия.
Решили остаться. Не из героизма. Из-за усталости от обещаний, которые оборачиваются ловушками.
Последняя запись Алисы. Она сидела на подоконнике, грызла карандаш. Потом начала писать — быстро, будто боялась не успеть.
«28 февраля 2027. +22°C ночью. Комары в феврале.
Животные умирают от жары. Механические часы врут.
90% людей умерли от холода.
Сколько умрёт от жары?
Родители вынесли трупы соседей. Не из благородства —
из страха, что летом запах будет невыносим.
Летом в марте.
Я боюсь забыть их лица. Подружек. Бабушку Лиду. Дядю Михалыча. Павла.
Игоря, который сжёг себя ради нас. Дедушку Василия.
Солдатик Марка больше не говорит.
Солдатик просто молчит. Марк не знает, что это значит.
Сегодня Катя улыбнулась.
Первый раз — просто так, без причины.
P.S. Бади поймал комара. В феврале.
Даже кот понимает — нормальности больше нет.
Но семья есть.»
Ночь. Плюс двадцать два. У окна кружились насекомые.
Антон не мог спать. Вышел на крыльцо. Там уже стоял Степан, курил.
Молча встали рядом. Смотрели на небо Владивостока. Там полыхали странные всполохи — то ли зарницы, то ли северное сияние. Неправильные цвета для февраля. Неправильные для этой широты.
— Красиво, — сказал Антон.
— Страшно, — ответил Степан.
Помолчали.
— Как ты думаешь, всё будет хорошо?
— Десять процентов выжили в холоде.
— А в жаре?
— Другие десять.
Степан затушил окурок о перила.
— Завтра кормить детей.
Простая фраза. Но в ней всё. Не спасать мир. Не строить системы. Просто кормить детей. Всех, кто остался.
Вернулись в здание. Антон прошёл мимо детской комнаты. Остановился — оттуда доносился смех. Тихий, приглушённый, но узнаваемый. Марк и Катя о чём-то шептались, хихикали.
Заглянул. Катя держала часы у уха.
— Дядя Антон, они остановились. Совсем.
— Это плохо?
Она улыбнулась. Странная улыбка для шестилетней девочки — слишком взрослая, слишком понимающая.
— Не знаю. Они не тик-так больше.
Антон не нашёлся, что ответить. Просто опустил взгляд и кивнул. Иногда молчание говорит больше слов.
Вернулся к себе. За окном градусник показывал плюс двадцать три. Температура продолжает подниматься.
Жужжали комары. Смеялись дети — неправдоподобно нормальный смех. Где-то тикали чьи-то часы, но не часы Кати.
Время остановилось, но жизнь упрямо шла дальше.
Мир сходил с ума.
Но они были готовы.
Они прошли сорок километров через минус семьдесят.
Что бы ни ждало впереди — встретят вместе.
❄❄❄