Глава 2. Тайга не спасёт
«В тайге нет предателей. Только те, кто выжил, и те, кто помог им выжить.» — Из записок староверов, найденных в заброшенной деревне
2 мая 2032 | День после исхода
Локация: Таёжный лагерь, 120 км к востоку от мёртвого Новосибирска
Температура: +14°C | Утренний туман
Угроза: Крысиные тропы в 5 км, приближаются
Ресурсы: Последний флакон антибиотика, еда на неделю
Семья: Артём (21), Лена (27), Ваня (13, приёмный), Максим (4)
06:45
Лена проснулась от того, что в доме было слишком тихо. Не мёртвая тишина опасности — просто отсутствие привычного утреннего кашля Максима.
Она резко села на узкой кровати. Матрас под ней скрипнул — старые пружины, найденные в заброшенной деревне три года назад. Рядом Артём спал неспокойно, веки подрагивали. Снова кошмары. В двадцать один год у него уже были кошмары старика — слишком много смертей для такого возраста.
На соседней кровати — пустота. Максим уже встал.
Накинула свитер поверх майки. Шерсть кололась, но грела. В таёжном домике по утрам холодно даже в мае. Босые ноги коснулись деревянного пола — ледяной, как всегда. Сунула ноги в стоптанные тапочки.
На кухне Ваня уже возился у печки. Тринадцать лет, но движения взрослые, выверенные. Заваривал травяной чай — смесь иван-чая, смородиновых листьев и чего-то ещё, что нашёл в лесу.
Максим сидел на табурете, болтал ногами. В руках — деревянная ложка, которую вырезал ему Артём. На ней выжжены инициалы: М.К. Максим Кольцов. В честь дяди, которого он никогда не знал. В честь старшего брата Артёма, который умер героем, спасая детей в первые дни катастрофы. Артём никогда не говорил об этом вслух, но Лена знала — каждый раз, глядя на сына, он вспоминает брата.
— Вань, а почему птицы больше не поют как раньше? — спросил Максим, глядя в окно.
Ваня не обернулся, продолжая помешивать чай.
— Может, разучились. Долго не пели — забыли как.
— А люди могут забыть, как говорить?
— Могут. Если долго молчать.
Лена подошла к аптечке — фанерный ящик на стене, покрашенный облупившейся зелёной краской. Внутри — жалкие остатки прошлой жизни. Бинты, пожелтевшие от времени. Йод в пузырьке с треснувшей пробкой. И последний флакон антибиотика. Просроченный на год, но другого нет.
Взяла флакон, посмотрела на свет. Мутноватая жидкость, на дне осадок. Встряхнула — хлопья поднялись, закружились, как снег в стеклянном шаре. Может, ещё сработает. Может.
— Мам, дядя Пётр вчера сказал, что нашёл новые следы, — Ваня протянул ей кружку с чаем. — У северной границы. Свежие.
Пар от чая поднимался к потолку. Запах хвои и чего-то горького. Как будто лес болеет, подумала Лена. Даже травы пахнут неправильно.
— Папа знает?
— Он с ним сейчас говорит. На веранде.
Лена выглянула в окно. Артём стоял у стола из грубых досок, над картой склонился. Самодельная, нарисованная углём и цветными карандашами, найденными в школе мёртвой деревни. Красные точки — склады с медикаментами. Чёрные линии — крысиные тропы. Зелёные пятна — безопасные зоны. Зелёных становилось всё меньше.
Даже со спины было видно, как напряжены его плечи. Она помнила его в семнадцать — испуганного подростка, который только что потерял брата и пытался спасти чужих детей. Теперь он сам отец. Слишком рано. Слишком много ответственности для того, кто сам ещё не вырос.
Пётр стоял рядом, что-то показывал на карте. Сорок пять лет, борода с проседью, взгляд всегда немного в сторону. Хороший человек. Или казался таким. В новом мире трудно понять, кто есть кто.
— Максим, покажи язык, — Лена присела перед младшим.
Мальчик послушно открыл рот. Язык бледный, с белым налётом. Дыхание слабое, с хрипом на выдохе. Но сегодня не кашлял. Это либо очень хорошо, либо очень плохо.
— Больно где-нибудь?
— Не-а. Только вот тут иногда, — Максим приложил ладошку к груди. — Как будто кто-то внутри стучится. Тук-тук-тук.
Лена почувствовала, как сердце сжалось. Нельзя показывать страх. Дети всё чувствуют.
— Это сердечко стучит. Говорит тебе: живи, Максимка, живи. Как дядя Максим — твой тёзка. Он тоже был сильным.
— Папа рассказывал про дядю Максима?
— Немного. Он герой был. Спасал людей.
— И я буду спасать?
— Конечно, малыш. Когда вырастешь.
Ваня поставил на стол миску с кашей. Пшённая, на воде, с ложкой сахара — последнего из запасов. Максим начал есть, причмокивая. Здоровый аппетит — хороший знак. Или просто детский организм не понимает, что умирает.
09:30
На веранде собрался импровизированный совет. Артём, Лена, Пётр, ещё трое мужчин из лагеря. Старовер Кузьмич — шестьдесят лет, но крепкий как дуб. Молчаливый Серёга — бывший военный, о прошлом не рассказывает. И Толик — самый молодой после Артёма, двадцать два, из местных.
Карта лежала на столе, придавленная по углам камнями. Утренний ветер шевелил края, будто пытался стереть нарисованные границы.
— Нашёл свежие следы у северной границы, — Пётр водил пальцем по карте. — Они обходят нас по дуге. Вот здесь, здесь и здесь. Метров триста от крайних домов.
— Разведка? — спросил Артём. Голос звучал уверенно, но Лена заметила, как он теребит край карты — детская привычка, которая проявлялась в моменты стресса.
— Похоже на то. Тропа узкая, сантиметров тридцать. Но плотная. Как будто по ней прошли сотни раз за ночь.
Кузьмич сплюнул через плечо — старая привычка.
— В моё время крысы так себя не вели. Тупые были, жрали что дадут.
— В твоё время и зимы были нормальные, — буркнул Серёга. — А не минус семьдесят. И парни в двадцать один год детей не растили в лесу.
Взгляд Серёги скользнул по Артёму. Не осуждающе — с уважением. Все знали историю: подросток, потерявший семью, взявший на себя чужих детей, создавший новую семью в аду.
Артём смотрел на карту. Красные точки складов манили и пугали одновременно. Ближайший — в пятнадцати километрах. В серой зоне. Где воздух жжёт горло, а земля мертва на метры вглубь.
— Максиму нужны антибиотики, — сказал тихо. — Без них...
Не договорил. Все понимали. Четырёхлетний мальчик, названный в честь героя, может не дожить до пяти.
— Склад номер семь ещё может быть цел, — Пётр ткнул в красную точку. — Военный медпункт. Глубокий подвал, бетонные стены. Если крысы не прогрызли...
— Это два часа туда, час на поиски, два обратно, — прикинул Артём. — В серой зоне респираторы продержатся часа три-четыре. Риск большой.
— А какой выбор? — Лена смотрела в сторону дома, где остались дети. — Максим слабеет. Вчера не смог пройти до ручья. Сегодня не кашляет — лёгкие уже не борются.
Решение повисло в воздухе, невысказанное, но понятное всем.
— Я пойду с тобой, — сказал Пётр. — Знаю те места. До катастрофы там охотился. И... есть ещё кое-что.
Слишком быстро согласился, подумал Артём. Обычно Пётр спорил о каждой вылазке, предлагал альтернативы. А тут сразу — да. И это "кое-что" прозвучало странно.
— Что за кое-что? — спросил прямо.
Пётр замялся, потом махнул рукой.
— Потом расскажу. В пути.
— Я тоже пойду, — Ваня встал в дверях. Как долго слушал?
— Ты остаёшься, — отрезал Артём.
— Пап, я умею стрелять. Ты сам учил. Два ствола лучше одного.
— Ваня, — Артём встал, подошёл. Положил руку на плечо — костлявое, угловатое, подростковое. — Если со мной что-то случится, ты — единственный мужчина здесь. Понимаешь?
Мальчик — уже не мальчик — смотрел в глаза отцу. В этом взгляде было понимание.
— Понял, пап. Понял.
На шее у Вани болтался жетон на цепочке. «23.03.27» — выцветшие цифры, хранящие память. Он сделал его сам — напоминание о прошлой жизни, о том, как легко она может оборваться. Напоминание о дне, когда Артём нашёл его в подвале разрушенного дома.
— Выходим через час, — сказал Артём. — Пётр, проверь респираторы. Я соберу медикаменты для обмена, если встретим кого.
Разошлись. Только Кузьмич остался, смотрел на лес.
— Не нравится мне это, — пробормотал. — Пётр что-то знает. Вижу по глазам. У него взгляд как у моего пса перед тем, как тот сбежал к волкам.
11:15
Граница между жизнью и смертью была видна невооружённым глазом.
Зелёная тайга обрывалась резко, будто кто-то провёл линию. Дальше — серая пустошь. Деревья стояли голые, ветви торчали как сломанные кости. Потом и они исчезали, оставались только обугленные пни. А потом — просто пепел.
Артём поправил респиратор. Старая советская модель, найденная на складе ГО. Резинки впивались в кожу, но это лучше, чем дышать отравленным воздухом.
Пётр шёл впереди, уверенно выбирая путь между оврагами. Знает дорогу. Слишком хорошо знает для человека, который утверждал, что не ходил сюда с начала катастрофы.
Под ногами хрустел пепел. Не снег — пепел выглядит похоже, но звук другой. Снег скрипит. Пепел шуршит, будто шепчет что-то. И пахнет. Даже через респиратор — горький, металлический запах смерти.
Первые следы увидели через полчаса. Крысиная тропа пересекала их путь. Свежая — края чёткие, не размытые ветром. В пепле отпечатались тысячи маленьких лапок. И что-то ещё. Тащили что-то. Волоком.
— Не останавливаемся, — сказал Пётр через респиратор. Голос глухой, искажённый. — Чем быстрее пройдём, тем лучше.
Но Артём остановился. Присел, изучая. Среди крысиных следов были человеческие. Босые ноги. Маленькие. Детские или женские.
— Пётр, кто здесь ходил?
— Идём, Артём. Время.
Склад появился через два часа. Приземистое бетонное здание, наполовину ушедшее в холм. Железная дверь висела на одной петле. Внутри — темнота.
Включили фонари. Лучи выхватывали из мрака стеллажи, ящики, медицинское оборудование под слоем пыли. И ещё. Следы. Везде следы.
Свежие.
— Кто-то был здесь, — прошептал Артём. — Вчера. Может, сегодня утром.
Пётр уже копался в ящиках. Слишком целенаправленно. Будто знал, что искать и где.
— Вот! — вытащил металлический контейнер. — Антибиотики. Армейские, срок годности ещё два года.
Артём подошёл, проверил. Действительно. Целая упаковка ампул, нераспечатанная. Чудо в этом аду. Слишком большое чудо.
— Пётр, как ты знал, где искать?
— Опыт.
— Не ври мне. Что происходит?
И тут он заметил. В кармане у Петра что-то шевельнулось. Тот быстро сунул руку, придержал. Но Артём успел увидеть. Пакетик. Маленький, целлофановый. С зерном.
Мокрый от слюны.
Сердце пропустило удар. Потом забилось быстрее.
— Пётр, — голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. — Покажи карманы.
— Что? Ты о чём?
— Покажи. Карманы.
Пётр застыл. В полумраке склада его лицо казалось маской. Потом медленно полез в карман. Вытащил пакетик. Зёрна склеились от влаги. Пахло. Даже через респиратор — кислый запах крысиной слюны.
— Ты кормишь их, — это был не вопрос.
— Артём, послушай...
— Ты, сука, кормишь крыс!
Голос сорвался на крик. Эхо прокатилось по складу, вернулось искажённым. В этом крике было всё — разочарование подростка, который слишком рано узнал о предательстве, ярость отца, защищающего детей, боль человека, потерявшего веру.
— Я спасаю нас! — Пётр отступил к выходу. — Они идут туда, где еда! Я отвожу их от лагеря!
— Ты приманиваешь смерть к нашим детям!
— Я даю нашим детям время! — Пётр сорвал респиратор. Лицо красное, вспотевшее. — Ты думаешь, заборы их остановят? Ты видел эти тропы — они как реки! Либо мы договариваемся, либо сдохнем!
— Договариваемся? С крысами?
— С новым миром, Артём. Ты же... ты молодой, должен понимать... Адаптируйся или умри. Я выбрал адаптацию. Девочка была права...
— Какая девочка?
— Таня. Приходила месяц назад. Молодая, лет четырнадцать-пятнадцать. Странная. Сказала... сказала, что крысы помнят. Помнят, кто их кормил до катастрофы. Домашних крыс, лабораторных... Они передают память потомству. Если их кормить — они запомнят нас как... как не-врагов.
— Ты поверил бредням какой-то сумасшедшей девчонки?
— Она знала вещи, Артём. Знала про твоего брата Максима. Про то, как он умер, спасая детей. Знала, что ты назвал сына в его честь. Откуда ей знать, если она не... не видит что-то, чего мы не видим?
Они стояли друг напротив друга. Между ними — три метра пыльного бетона и пропасть непонимания.
14:20
Обратная дорога прошла в молчании. Пётр шёл впереди, ссутулившись. Артём — сзади, держа руку на кобуре. Антибиотики лежали в рюкзаке, но радости не было. Только тяжесть предательства и слова о странной девочке, которая знает слишком много.
На краю леса, недалеко от дома, Артём остановился.
— Покажи карманы. Все.
Пётр обернулся. В глазах — усталость и что-то ещё. Обречённость?
— Ты же нашёл лекарства. Максим будет жить. Разве это не главное?
— Покажи карманы.
Медленно, нехотя, Пётр вывернул карманы. Ещё два пакетика. Кукуруза и что-то похожее на крупу. Всё влажное, пахнущее.
— Как долго?
— Три месяца. С февраля. Когда нашли первую тропу в двухстах метрах от лагеря.
— И они обходят нас из-за этого? Из-за прикорма?
— Да! — Пётр повысил голос. — Да, чёрт возьми! Я кормлю разведчиков, и они уводят основные потоки! Это работает!
— До каких пор? Пока еда не кончится? Пока они не решат, что проще сожрать источник?
На опушке показалась фигура. Ваня. Шёл навстречу отцу, но увидев напряжение между мужчинами, замер. Потом нырнул за дерево.
Не уходи, подумал Артём. Ты должен это видеть. Должен знать, каков новый мир. Тебе тринадцать — почти столько, сколько мне было, когда я впервые убил человека.
— Я спасал вас, — Пётр говорил тихо, почти шёпотом. — Всех. Твоих детей. Лену. Всю нашу жалкую кучку выживших. Думаешь, почему крысы обходят лагерь? Божье провидение? Нет. Это я. Каждую ночь. Выхожу и кормлю их. Разговариваю с ними.
— Разговариваешь?
— Они понимают. Не слова — интонации. Жесты. Запахи. Они умные, Артём. Умнее, чем мы думаем. И они учатся. Быстро учатся. Таня была права — они эволюционируют. Приспосабливаются. Как мы. Адаптация.
Ваня за деревом затаил дыхание. Видел, как отец медленно расстёгивает кобуру. Видел, как Пётр тянется к ружью, прислонённому к дереву.
Время замедлилось.
15:45
— Пётр, — устало сказал Артём. — Давай просто... уйдём отсюда. Все вместе. Найдём место, где их нет.
Рука замерла на кобуре. В голосе — не угроза, а усталость.
Пётр тоже остановился. В глазах мелькнула надежда.
— Ты думаешь, есть такое место? Таня сказала — они везде будут. Это их мир теперь.
— Должно быть место без них. На севере. На островах. Где угодно, только не здесь. Не рядом с городами.
— Мальчик, — Пётр вдруг улыбнулся. Грустно, по-отцовски. — Нельзя убежать от нового мира. Можно только договориться с ним.
Артём опустил руку на пару дюймов. Жест доброй воли. Мы можем договориться. Мы люди, а не звери.
Пётр начал опускать руку. Медленно, осторожно. Старые пальцы дрожали — тремор, последствие первой зимы, когда температура падала до минус семидесяти. Все, кто выжил, носили на себе метки той зимы.
Палец дёрнулся. Нервный тик. Задел предохранитель.
Щелчок.
Негромкий, металлический. Но в тишине леса прозвучал как выстрел.
Артём среагировал инстинктивно. Тело быстрее мысли. Пять лет выживания научили — сначала стреляй, потом думай.
Ваня увидел, как отец поднимает пистолет. Увидел испуг в глазах Петра. Понял — сейчас произойдёт непоправимое.
— Папа! — крикнул. — Сзади тебя!
Артём инстинктивно обернулся. Сзади никого не было. Но этой секунды хватило для осознания. Пётр не нападает. Пётр просто старый, уставший человек с трясущимися руками.
Обернулся обратно. Пётр дёргал затвор. Паника в движениях. Не нападение — страх.
Выстрел.
Артём стрелял не целясь. Просто в сторону движения. Попал в грудь.
Пётр качнулся. Посмотрел вниз на расползающееся красное пятно. Потом на Артёма. В глазах — не злость. Удивление. И что-то похожее на облегчение.
— Я же... хотел помочь...
Упал на колени. Из губ — пузыри крови. Розовые, как мыльные. Лопались с тихим чмоканьем.
Рухнул лицом в мох.
15:47
Ваня выбежал из-за дерева. Секунду смотрел на распростёртое тело. Потом его вывернуло. Резко, неожиданно. Желчь обожгла горло.
Максим прибежал на звук выстрела. Остановился в трёх метрах. Голова наклонена, изучает.
— Папа, почему дядя Пётр спит красным?
Простой вопрос. Детский. Но ответа не было. Как объяснить четырёхлетнему, что папа убил человека?
Ваня утёр рот тыльной стороной ладони. Подошёл к телу. Опустился на колени.
Снял с шеи жетон. Тёплый металл, нагретый телом. Подержал на ладони. Потом сунул в карман Петра. Туда, где было зерно для крыс.
— Прости, — прошептал.
Закрыл Петру глаза. Веки были ещё тёплые.
Встал. Посмотрел на Артёма.
— Ты правильно сделал, пап. Я крикнул, чтобы ты остановился. Ты остановился. Это важно.
— Но я всё равно выстрелил.
— Потому что у тебя семья. У дяди Петра никого не было. Поэтому он мог рисковать с крысами. А ты — нет.
В новом мире дети взрослеют быстро. Слишком быстро.
Лена стояла в дверях домика. Видела всё. Прижимала руку ко рту, сдерживая крик.
Не плакала. Она знала — если заплакать, Максим спросит «почему». И ей придётся объяснять, что такое предательство. А она сама ещё не поняла. Пётр кормил крыс, чтобы спасти их. Артём убил Петра, чтобы спасти их. Кто предатель? Оба? Никто?
Кровь капала на мох.
Тик. Тик. Тик.
Время, отмеряемое смертью.
Где-то в лесу заухала сова. Днём. Неправильно. Всё неправильно в этом мире.
Максим сел на землю, начал играть с шишкой. Подбрасывал, ловил. Нормальный ребёнок, играющий рядом с трупом. Новая норма.
16:30
Она вышла из леса спокойно, будто всегда была там. Четырнадцать лет, может, пятнадцать. Трудно определить — лицо взрослое, движения детские. Почти ровесница Вани.
На лбу — мазок золы. Ритуальный или случайный? Волосы спутаны в колтуны, но глаза ясные. Слишком ясные для человека, бродящего по мёртвому лесу.
Рюкзак на одной лямке. В руке — ветка, обгрызенная до белой древесины. Нервная привычка или голод?
— Не стреляйте, — сказала спокойно. — Я не опасна.
Артём поднял пистолет. Тот самый, из которого только что убил человека.
— Кто ты? Откуда?
— Я Таня. Была в убежище профессора Крамера. Он изучал крыс. Изучал их эволюцию после катастрофы. Нас было двадцать подопытных. Я осталась.
— Почему только ты? — спросил Ваня.
Девочка посмотрела на него. Долго, внимательно. Будто читала что-то, написанное на лице.
— Потому что я приняла то, что они дали. Остальные — боролись. Борцы умерли. Я приняла — и живу.
— Мёртвые должны спать, — добавила она, глядя на тело Петра.
Подошла ближе. Ваня заметил шрам на левой руке. От запястья до локтя. Ровный, как от скальпеля.
Таня перехватила взгляд. Закатала рукав выше.
— Это не крысы. Это профессор. Проверял, человек ли я ещё. Кровь была красная. Значит, пока человек.
Она знала их имена. Всех. Не спрашивала, просто обращалась: «Артём», «Лена», «Ваня». Будто читала в справочнике. Или Пётр рассказал. Или она действительно видит то, чего не видят другие.
Максим не убегал от неё. Обычно прятался за отца при виде чужих — инстинкт ребёнка, выросшего в опасности. Но к Тане подошёл сам.
— Ты пахнешь как лес после дождя.
— А ты пахнешь как больная птица. Но не бойся. Я принесла лекарство.
Достала из рюкзака флакон. Мутная жидкость, похожая на молоко. Или гной.
— Что это? — Лена взяла флакон, повертела.
— Лекарство от страха. И от болезни. Профессор делал из крысиной крови. Но работает не на всех. Пётр, например, не смог его принять. Организм отторг. Но для ребёнка... может сработать.
— Ты предлагаешь дать моему сыну крысиную кровь? — Артём сжал кулаки.
— Я предлагаю шанс. Антибиотики помогут на неделю. Может, две. Потом снова понадобятся. А их всё меньше. Это — постоянное решение. Если организм примет.
— А если нет?
— Тогда он умрёт быстрее. Но он и так умирает. Просто медленно.
19:00
В домике Лена обрабатывала шрам на руке Тани. Йод щипал, но девочка не морщилась. Смотрела в окно на тёмный лес.
— Пётр пытался договориться с ними. С крысами.
— Знаю. Артём рассказал.
— И что вы думаете?
Лена замерла с ваткой в руке. Вопрос был простой, но ответ...
— Я думаю... мы так боимся стать похожими на них, что убиваем тех, кто пытается их понять. Может, Пётр был неправ. А может, мы просто не готовы к его правоте.
— Мудро, — Таня улыбнулась. Странная улыбка — губы изгибаются, но глаза остаются серьёзными. — Но мудрость не спасёт. Только хитрость. И готовность принять новые правила.
— Ты говоришь загадками.
— Я говорю о выживании.
В углу Максим играл с деревянными солдатиками, которые вырезал ему Артём. Выстраивал в ряд, сбивал щелчком. Снова выстраивал.
— Они все падают, — сказал вдруг. — Как дядя Пётр. Как дядя Максим.
— Это просто игра, малыш, — Лена погладила его по голове.
— Нет. Это репетиция.
Слово слишком сложное для четырёхлетки. Где он его услышал?
22:30
Ваня не мог спать. Лежал на узкой койке, слушал дыхание домочадцев. Ровное сопение Максима. Беспокойные вздохи матери. Тихий храп отца.
И ещё что-то. Будто кто-то ходит по крыше. Мягко, осторожно. Лапы по дереву.
Закрыл глаза. И увидел.
Серая река течёт через тайгу. Не вода — тысячи маленьких тел. Серые спины, розовые хвосты, красные глаза. Текут между деревьями, огибают камни, сливаются в потоки.
В реке — лица. Пётр с дыркой в груди. Мама, закрывающая глаза. Максим, играющий в красной луже. Артём в двадцать пять — как его брат, с детьми на руках, горящий. Незнакомые люди — десятки, сотни. Все с закрытыми глазами. Плывут по течению.
И девочка. Таня. Стоит на берегу серой реки. Машет рукой.
— Иди сюда, — говорит беззвучно. — Вода тёплая.
На его шее снова был жетон. Холодный металл. Он снял его. Подержал на ладони — тяжёлый, тянет вниз. Бросил в реку.
Жетон не утонул. Поплыл с остальными лицами. Пустая овальная пластинка среди мёртвых глаз.
Проснулся. Рядом сидела Таня. Не спала. Или спала с открытыми глазами?
— Теперь ты тоже видишь, — сказала тихо. — Добро пожаловать в клуб.
— Что это было?
— Будущее. Или прошлое. В серой реке нет разницы. — Она помолчала, глядя в окно. — Сны повторяются. Просто теперь они чужие. Ты видел мой сон. Скоро увидишь сны Максима. Потом — сны тех, кого ещё не встретил.
За окном — рассвет. Серый, как река из сна. И далёкий звук. Как море. Но моря здесь нет. Есть только тайга. Которая больше не спасёт.
Ваня сел. Посмотрел на спящую семью. На Артёма, который убил человека ради них. На Лену, которая держится из последних сил. На Максима, который не понимает, что умирает.
— Дашь ему крысиное лекарство?
— Если обычное не поможет — да. Твой отец согласится. Он сделает что угодно ради сына.
— Это делает его плохим человеком?
— Это делает его отцом.
Ваня ничего не ответил.
Где-то далеко ухнула сова. Утром. В который раз.
Мир окончательно сошёл с ума.
Но они были готовы к его безумию.
Потому что у них была семья.
🦷🦷🦷