Линия
Монеты — падает только один раз —

Писарь вышел из саней, и собака у бабки Аксиньи замолчала. Не залаяла, не зарычала — просто перестала издавать звук, будто кто-то выкрутил у неё горло. Потом, через два часа, она так и не вспомнила, как лаять.

Он был один. На лацкане у него висела медная монета размером с ноготь, и этого было достаточно, чтобы половина деревни закрыла ставни, а вторая половина вышла на крыльцо здороваться. Бабушка моя стояла на крыльце.

— Двое, — сказал он тихо, не глядя ни на кого, и открыл свою тетрадь. — Алексеевич и сирота.

Я был Алексеевич. Глеб был сирота. Мы оба знали это слово ещё до того, как он назвал имена, — потому что в Малых Кривицах детей с искрой было всего двое, и эти двое сейчас стояли у печки, и у одного из них (у меня) тряслась левая рука.

Бабушка не вздохнула, не охнула, не перекрестилась. Она просто сказала ровным голосом, будто спрашивала, сколько он положит сахару:

— До весны?

— До весны, — ответил писарь. И записал что-то в тетрадь — не глядя, как пишут расписку за полученное масло.