Морозовы кольца
«Герой — не тот, кто следует сценарию, а тот, кто пишет свой.»
ᚷᛖᚱᛟᛃ ᚾᛖ ᛏᛟᛏ ᚴᛏᛟ ᛋᛚᛖᛞᚢᛖᛏ ᛋᚴᛖᚾᚨᚱᛁᛃᚢ
Падать в пустоту оказалось... скучно.
Первые секунды — паника. Потом — попытка зацепиться за что-нибудь. Потом — осознание, что цепляться не за что. А потом — скука.
— Мы уже час падаем, — констатировал Лазарь, разглядывая прозрачные пальцы. В темноте они светились слабым голубым светом. — Или минуту. Время тут странное.
— Не час, — поправил Гордей. — И не минуту. Мы падаем ровно столько, сколько нужно.
— Философ хренов.
Они пытались держаться за руки, но пальцы Лазаря обжигали холодом даже через перчатки. Теперь летели рядом — достаточно близко, чтобы слышать друг друга, достаточно далеко, чтобы не касаться.
— Интересно, почему дед показывал «Бегите, глупцы»? — Лазарь попытался улыбнуться. Губы треснули.
— Знаешь, — Гордей попытался перевернуться на спину. В невесомости это было странным ощущением. — Мы реально как из Властелина колец. Два придурка против древнего зла. Квест за дедом. Магические артефакты...
Воздух вокруг них загустел. Нет, не воздух — сама темнота стала плотнее, как кисель.
— Док, ты это чувствуешь?
— Ага. Как будто... как будто кто-то слушает.
И тут раздался голос. Не громкий, не тихий. Просто голос, который был везде и нигде одновременно. Женский, с интонацией птичьего пения.
«Судите не по словам, а по делам. Не по клятвам, а по выбору.»
— Гамаюн? — Гордей напрягся.
«Истину нельзя увидеть — только прожить. Дайте им пройти по выдумке, чтобы понять себя.»
Пауза. Потом, еле слышно, словно мысль на грани восприятия:
«Если история определяет их — пусть определит до конца...»
Темнота вокруг начала светлеть. Нет — не светлеть. Наполняться чем-то. Образами. Запахами. Звуками.
Запах горящего дерева.
Лязг металла.
Крики.
И... свежий хлеб?
— Что происходит? — Лазарь попытался сориентироваться, но верха и низа больше не было.
Пауза. Птичий смех.
«Для вас — история, которую вы любите. Посмотрим, сможете ли остаться собой в чужом сценарии.»
Свет ударил по глазам. Яркий, чистый, неправильный для Нави.
Братья перестали падать.
Точнее, они упали. Но не разбились.
Потому что под ними была трава. Зеленая. Пахнущая летом, хотя на дворе стояла зима. Пахнущая жизнью, хотя они были в мире мертвых.
Пахнущая... выдумкой.
Первое, что почувствовал Лазарь — тяжесть. Не холод проклятия, не пустоту падения, а простую физическую тяжесть.
Открыл глаза.
Небо было неправильным. Слишком синим. Слишком эпическим. Облака двигались так драматично, словно их рисовал художник-романтик с перебором пафоса.
— Что за... — попытался сесть.
Звяк.
Посмотрел вниз. Кольчуга. Настоящая металлическая кольчуга, каждое кольцо которой весило... да сколько эта хрень весит?!
— Гор!
— Не ори, — голос брата справа. — Башка трещит хуже, чем после самогона Рарога.
Лазарь повернул голову. Увидел. Заморгал. Протер глаза. Снова посмотрел.
Гордей сидел в десяти метрах, держась за голову. На нем были латы. Не абы какие — узнаваемые латы с Белым Древом на груди. Волосы стали длиннее, темнее. И борода... откуда борода?!
— Гор, у тебя... у тебя рог на поясе.
Старший брат посмотрел вниз. Нахмурился. Потрогал здоровенный рог, притороченный к поясу.
— Да. А у тебя волосы до жопы и лук за спиной.
— Что?!
Лазарь схватился за голову. Точно — волосы ниспадали шелковистой волной до середины спины. Светлые, почти белые. И заплетенные в какие-то эльфийские косички.
— Нет-нет-нет, — он вскочил. Кольчуга звякнула. За спиной что-то болталось. Обернулся — колчан со стрелами и... — Это же лук Леголаса!
— А это меч Боромира, — Гордей встал, покачнулся. Латы весили как чертов холодильник. — И его же одежда. И... судя по ощущениям, его же белье. Которое жмет.
— У меня уши! — Лазарь пощупал. — Нет, обычные. Но должны быть острые!
— Радуйся, что не острые.
— Но как же эльфийская грация?!
— О, грация у тебя есть, — Гордей кивнул. — Смотри под ноги.
Лазарь посмотрел. Трава под его сапогами (эльфийскими чертовыми сапогами!) едва приминалась. Он подпрыгнул — приземлился бесшумно, мягко, как кот.
— Обсаурониться...
— Угу. А теперь глянь туда.
Гордей показал на холм. За холмом виднелись белые стены. Высокие, сияющие в неправильном солнце. Город. Нет, не просто город...
— Минас-Тирит? — выдохнул Лазарь.
— Или что-то похожее. Только присмотрись.
Лазарь прищурился. Город был белым, да. Ярусами, да. Но... на самой высокой башне развевался не стяг Гондора. Там была... снежинка? Огромная серебряная снежинка на синем фоне.
И из труб шел дым. Обычный печной дым.
— Это же...
— Усадьба. Наша усадьба. Только... эпическая.
Где-то рядом раздался стон. Потом мат. Длинный, витиеватый, с упоминанием всех частей тела орков и куда их можно засунуть.
Братья обернулись.
В траве сидел Степаныч. На нем была кольчуга размера XXXXXXXL, которая больше напоминала металлический мешок. Курчавые волосы (откуда волосы?!) торчали во все стороны. В руке он сжимал...
— Это же Жало! — Лазарь присел рядом. — Степаныч, ты — Фродо!
— Я те дам Фродо, — проводник попытался встать. Кольчуга волочилась по земле. — Что за цирк? Где мы? И почему у меня ноги волосатые?!
Действительно, ноги у Степаныча стали... хоббичьими. Большие ступни, поросшие курчавой шерстью.
— Мы во Властелине колец, — выдохнул Лазарь. — Мы реально во Властелине колец!
— В смысле?
— В прямом! Ты — Фродо, я — Леголас, Гор — Боромир!
— А мне-то что с этого? — Степаныч наконец встал. Ростом теперь доходил братьям до пояса. — И где моя фляга?!
Он пошарил по карманам. Нашел. Не флягу — мешочек на цепочке. Внутри что-то было. Что-то теплое.
— Не открывай! — крикнули братья хором.
— Почему?
— Это же... это наверное кольцо. Кольцо Всевластья!
Степаныч заглянул в мешочек. Нахмурился. Понюхал.
— Пахнет как... — он замер. Глаза расширились. — Моя прелесть...
— Что? Что там?
— Это... это не кольцо. Это фляга. С прахом. — Степаныч бережно закрыл мешочек. — Рарог...
Братья переглянулись. Конечно. В этом искаженном мире прах друга стал тем, что нужно нести к огню. Логика Нави — жестокая, но точная.
— О, вы очнулись! — раздался голос сверху. — Я уж думал, орки вас того!
На холме стоял... дух. Полупрозрачный, но узнаваемый. Рарог. Только сгорбленный, в лохмотьях, с безумным блеском в глазах.
— Рар?! — Лазарь вскочил.
— Ррар? Что за ррар? — дух склонил голову. — Я Рарог, да-да. Рарог хочет ррребрышки. Но нет ррребрышек! Только война! Только смерть! И моя прелесссть...
Он посмотрел на мешочек у Степаныча. В глазах мелькнула тоска.
— Рар, ты... ты помнишь нас?
— Помню-помню! Мальчики мои! — на секунду безумие отступило. Но тут же вернулось. — Нет-нет, нельзя помнить! Больно помнить! Лучше забыть! Забыть всё, кроме прелессти!
Он спрыгнул с холма. Приземлился на четвереньки, по-звериному.
— Идемте-идемте! Рарог знает дорогу! Рарог покажет! К белому городу! Там ждут! Там битва!
— Битва? — Гордей нахмурился. — Какая битва?
Словно в ответ, за холмами раздался рог. Низкий, утробный звук, от которого земля дрогнула.
Потом ещё один. И ещё.
— Орки-орки-орки! — Рарог заметался. — Много орков! Черный Властелин послал! Идут к городу! Убить-сжечь-сломать!
— Чернобог?
— Черный, да-да! В черной башне сидит! Смотрит глазом! Видит всё! Хочет прелесссть!
Братья переглянулись.
— Ну очешуеть просто, — резюмировал Лазарь. — Мы реально в фильме. И Чернобог — это Саурон.
— И нам надо защищать нашу усадьбу от орков, — добавил Гордей.
— И у меня ноги волосатые! — возмутился Степаныч.
Рарог захихикал. Неприятно, с придыханием.
— Всё как должно быть! Сценарий есть сценарий! Нельзя изменить! Нельзя сломать! Только играть свою роль!
— Это ещё посмотрим, — пробормотал Гордей.
За холмами показались первые фигуры. Черные, сутулые, с кривыми мечами. Орки. Сотни. Тысячи.
А впереди них — фигуры повыше. В черных плащах, на черных конях. Холод пошел от них волнами, даже на расстоянии.
— Назгулы, — выдохнул Лазарь. — Это же назгулы!
— Мара, — поправил Гордей. — Смотри внимательнее.
Действительно. Под капюшонами мелькали не пустоты, а осколки зеркал. Тысячи осколков, отражающих искаженный мир.
— Мара стала назгулами. Конечно. Логично.
— Бежим? — предложил Степаныч.
— Бежим, — согласились братья.
И побежали. К белому городу. К усадьбе Мороз-Тирит. К очередному испытанию в этом безумном сценарии.
Рарог скакал впереди на четвереньках, что-то бормоча про прелесть и ребрышки.
Лазарь бежал с эльфийской грацией, волосы развевались как в рекламе шампуня.
Гордей грохотал латами, ругаясь на чем свет стоит.
Степаныч отставал, спотыкаясь о собственные волосатые ноги.
А сзади неслась армия тьмы.
Классика жанра, блин.
Бежать в латах оказалось тем ещё удовольствием. Гордей чувствовал себя консервной банкой с ногами. Каждый шаг отдавался грохотом, пот заливал глаза, а меч бил по бедру.
Зато Лазарь порхал как бабочка. Прыгал через камни, скользил по траве, и ни одна травинка не сминалась под его шагами.
— Прекрати выпендриваться! — рявкнул Гордей.
— Я не выпендриваюсь! Оно само! — Лазарь сделал сальто через поваленное дерево. — О, смотри, я могу сальто!
— Док!
— Ладно-ладно!
Степаныч позади ругался так, что даже орки притормозили. Хоббичьи ноги не были созданы для спринта.
Ворота города-усадьбы приближались. Массивные, дубовые, с железными накладками. Но узоры на них были знакомые — снежинки, елочки, олени. Детские рисунки, которые братья когда-то нацарапали на настоящих воротах.
— Открывайте! — заорал Гордей.
Ворота распахнулись. Изнутри выбежали стражники в доспехах. Обычные латы, но с варежками вместо перчаток. Красными варежками с оленями.
— Боромир! — закричал один. — Слава богам! Мы думали, вы погибли!
— Пока нет, — буркнул Гордей, вваливаясь в ворота.
— Леголас! — другой страж кивнул Лазарю. — Как всегда прекрасен!
— Спасибо, я стараюсь, — Лазарь поправил волосы.
— А это... — стражи уставились на Степаныча. — Это хоббит?
— Это проводник, — рявкнул Степаныч. — И дайте выпить!
Рарог проскользнул мимо всех, забился в угол.
— Прелесссть в безопасности... пока в безопасности... но они придут... всегда приходят...
Ворота захлопнулись. Тяжелый брус лег на место.
И тут братья смогли осмотреться.
Город был... странным. Белые стены — да. Ярусы — да. Но детали...
На стенах висели гирлянды. Новогодние гирлянды из еловых веток. Бойницы были украшены снежинками из бумаги. А на площади стояла елка. Огромная, метров двадцать, украшенная...
— Это черепа? — Лазарь присмотрелся.
— Черепа орков, — пояснил страж. — Леди Снегурочка велела. Сказала, пусть враги станут украшением праздника.
— Леди Снегурочка?
— Ну да. Она сейчас в тронном зале. С лордом... с вашим дедом.
Братья замерли.
— Дед здесь?
— Конечно! Лорд Дед Мороз Денетор ждет вас! Он предвидел ваше возвращение!
— Дед Мороз Денетор, — повторил Лазарь. — Дед. Мороз. Денетор.
— Я больше не удивляюсь, — Гордей потер лицо. — Ведите.
Их повели через город. Жители — микс из гондорцев и русских крестьян — кланялись, махали, кидали цветы. Ну, не цветы. Еловые шишки. Но с теплом.
— Боромир! Спаси нас!
— Леголас! Спой нам!
— Хоббит! Хоббит украл бочку эля!
— Я не крал! — огрызнулся Степаныч. — Одолжил!
Тронный зал был на верхнем ярусе. Огромные двери с Древом Гондора, которое кто-то переделал в новогоднюю елку. Стража распахнула створки.
Внутри...
— Дед!
На троне Денетора сидел их дед. Живой, невредимый, в своей красной шубе. Борода была заплетена в косы по-гондорски, но улыбка — та самая, теплая.
— Мальчики мои! — он встал. — Наконец-то!
Но что-то было не так. Движения слишком плавные. Улыбка не достигала глаз. И главное...
От деда пахло. Елкой, мандаринами, какао. Всем правильным. Но слишком сильно. Словно кто-то вылил флакон духов «Новый год».
— Дед? — Гордей остановился. — Это правда ты?
— Конечно я! — дед развел руками. — Кто же ещё? Садитесь, отдыхайте. Война на пороге, но у нас есть время для семейного ужина.
Рядом с троном стояла фигура в белом. Снегурочка. Но не маленькая девочка из усыпальницы, а взрослая версия. Галадриэль с косой до пола и глазами цвета льда.
— Добро пожаловать, — голос звенел как хрусталь. — Мы ждали вас.
— Спасибо за... прием, — Лазарь покосился на Гордея.
На столе уже была еда. Много еды. Оливье, селедка под шубой, холодец...
— Стоп, — Гордей нахмурился. — Откуда в Гондоре оливье?
— Какая разница? — дед махнул рукой. — Главное, вкусно! Садитесь!
Братья переглянулись. Что-то было очень неправильно. Но что?
И тут Лазарь заметил. На столе стояла тарелка с оливками.
Оливками, которые любила их мать.
Которые дед терпеть не мог.
— Садитесь же! — повторил дед.
А за окнами уже слышался топот. Армия подошла к стенам.
Но прежде чем разобраться с армией, нужно было разобраться с дедом.
Потому что это был не их дед.
Опять.
— Знаешь, дед, — Лазарь взял оливку, покрутил в пальцах. — Я вот думаю. Мы во Властелине колец, да?
— В некотором роде, — дед кивнул. Слишком размеренно, как робот.
— Гондор, Минас-Тирит, орки за стенами...
— Вижу, вижу. К чему клонишь?
— К тому, — Лазарь положил оливку обратно, — что Денетор был редкостной сволочью. А ты вроде добрый.
Дед моргнул. Первое живое движение за всю встречу.
— Я... переписал сценарий. Для вас. Чтобы было приятнее.
— О как, — Гордей оперся на меч. — И кто дал тебе право переписывать?
— Я ваш дед!
— Нет, — отрезал Гордей. — Наш дед не любит оливки. Наш дед не говорит «какая разница». И наш дед сейчас в хрустальном пузыре у Чернобога.
Псевдо-дед откинулся на спинку трона. На лице проступило раздражение.
— Вечно вы всё усложняете. Не могли просто сыграть свои роли?
— А чего удивляетесь? — Степаныч уселся прямо на пол, достал запасную флягу откуда-то из складок хоббичьей одежды. — В Нави все истории живут. Особенно те, в которые верят миллионы.
— В смысле? — Лазарь повернулся к проводнику.
— В прямом. Навий Суд использует образы из головы. А что в головах у современных людей? Фильмы, сериалы, книжки. Вот вам и Властелин колец. Только адаптированный под вас.
— То есть где-то есть мир, где я — Эльза?! — глаза Лазаря загорелись.
— Не начинай! — рявкнул Гордей.
Псевдо-дед встал. Начал меняться. Красная шуба темнела, превращаясь в черные одежды наместника. Лицо старело, приобретая знакомые по фильму черты Денетора.
— Раз вы отвергаете мою доброту, — голос стал холодным, — получите канон. Боромир, мой нелюбимый сын! Ты умрешь, защищая хоббитов! Так написано!
— Кем написано? — Гордей сжал рукоять меча.
— Толкином! Сценарием! Судьбой!
— Знаешь что? — Гордей шагнул вперед. — Толкина тут нет. Сценарий — это бумажка. А судьбу мы делаем сами.
За окнами грохнуло. Осада началась.
Снегурочка-Галадриэль подняла руку. Воздух замерцал.
— Глупые дети. Вы думаете, можно просто взять и изменить историю? Миллионы знают, как она заканчивается. Боромир умирает. Фродо несет кольцо. Добро побеждает зло.
— А кто сказал, что мы — добро? — Лазарь усмехнулся. На миг его глаза вспыхнули холодным светом. — Может, мы — переменные в уравнении.
Степаныч икнул от неожиданности. Из мешочка на груди потянуло теплом. Прах Рарога отзывался на близость битвы.
— Моя прелесссть! — взвизгнул Рарог-Голлум из угла. — Они хотят отнять прелесссть!
— Никто ничего не отнимает, Рар, — мягко сказал Гордей. — Мы просто не хотим играть по чужим правилам.
Денетор-не-дед засмеялся. Неприятно, с металлическим призвуком.
— Правила? Вы уже в истории! Посмотрите на себя! Костюмы, оружие, даже характеры подогнаны под архетипы! Леголас-красавчик, Боромир-защитник, Фродо-несущий ношу...
— Я не Фродо! — возмутился Степаныч. — Я Степаныч! Двести лет мертвый, между прочим!
— Неважно! Важно то, что история уже началась! Орки атакуют! Город падет! Боромир умрет героем! Так. Должно. Быть!
Стены дрогнули от удара тарана.
— Знаешь что? — Лазарь поправил эльфийские волосы. — А мне нравится ломать шаблоны. Гор?
— Согласен, Док.
— Тогда пошли защищать наш город. По-нашему.
Они развернулись к выходу.
— Стойте! — крикнул Денетор. — Вы не понимаете! Если вы нарушите сценарий, всё развалится!
— Отлично, — бросил Гордей через плечо. — Мы как раз специалисты по развалу.
— Идиоты! — голос Снегурочки потерял хрустальную мелодичность. — Вы погубите себя!
— Может быть, — Лазарь обернулся. — Но это будет наш выбор. Не Толкина. Не ваш. Наш.
И они вышли. На стены. На битву. На встречу с армией орков и Марой-назгулами.
Степаныч поплелся следом, бурча что-то про молодых идиотов и старых дураков.
Рарог-Голлум скакал за ними на четвереньках, разрываясь между безумием роли и проблесками настоящей личности.
А в тронном зале Денетор и Снегурочка смотрели им вслед.
— Они всё сломают, — прошептала Снегурочка.
— Знаю, — Денетор сел обратно на трон. — Но может... может, в этом и смысл? Сломать, чтобы построить заново?
За окнами грохотала битва.
История начала трещать по швам.
На стенах царил организованный хаос. Лучники бегали туда-сюда, таща колчаны. Воины проверяли доспехи. Кто-то катил котлы с кипящим... оливье?
— Это что? — Лазарь указал на котел.
— Приказ леди Снегурочки, — пояснил солдат. — Заливать орков праздничной едой. Она сказала, пусть подавятся.
— Оригинально.
Гордей осмотрел укрепления. Стены высокие, но орков больше. Намного больше.
— Сколько защитников?
— Три сотни, милорд Боромир!
— А орков?
— Тысяч десять. Может, пятнадцать.
— Весело.
Лазарь уже стоял на самой высокой точке, осматривая поле боя. Эльфийское зрение работало отлично — он видел каждого орка, каждое знамя, каждую осадную машину.
И Мару. Девять фигур в черном, кружащих над армией. Даже отсюда чувствовался холод.
— Гор, у нас проблема!
— Какая ещё?
— Мара может летать!
— И?
— А мы нет!
Степаныч притащился последним, запыхавшись. Мешочек на груди нагрелся ещё сильнее.
— Жарко... — он расстегнул ворот. — Это нормально?
Рарог-Голлум принюхался.
— Прелесссть волнуется! Хочет в огонь! Но нет огня! Только война!
— Погоди, — Гордей повернулся к духу. — Рар, ты же дух огня. Можешь разжечь?
Голлум-Рарог дернулся. На лице промелькнула борьба — безумие роли против истинной природы.
— Я... я не... Рарог мертв! Остался только Голлум!
— Нет, — Лазарь присел перед ним. — Ты — Рарог. Наш Рар. Который готовил ребрышки и ругался, когда мы не доедали.
— Ребрышки... — в глазах мелькнул проблеск. — С пюрешкой... и соусом барбекю...
— Именно! Помнишь, ты говорил, что секрет в маринаде?
— Чеснок... паприка... и капля коньяка... — голос стал более осмысленным.
Бум!
Первый удар тарана по воротам. Дерево затрещало.
— Потом воспоминания! — рявкнул Гордей. — Лазарь, займи лучников! Степаныч, что там с этим мешочком?
— Горячо! — Степаныч держал мешочек двумя руками. — Как будто что-то хочет выйти!
— Моя прелесссть! — Рарог снова сполз в безумие.
Бум!
Ворота прогнулись.
И тут случилось неожиданное. Из тронного зала вышел отряд. Элитная гвардия в сияющих доспехах. Но доспехи были украшены не Древом Гондора, а... снежинками? И возглавлял их...
— Дед?!
Дед в полном боевом облачении. Латы, меч, шлем с рогами (зачем шлем с рогами?!). Но движения были всё те же — механические, кукольные.
— Я буду защищать город, — заявил он. — Как полагается Денетору.
— Но Денетор сошел с ума и сжег себя! — крикнул Лазарь.
— Не в моей версии! — дед поднял меч. — За Гондор! За Новый год! За оливье!
Гвардия взревела. Сбежала вниз, к воротам.
— Он точно не наш дед, — констатировал Гордей.
— Ага. Наш бы крикнул «За ребрышки», — добавил Лазарь.
Бум!
Ворота затрещали. Ещё немного, и...
— Так, — Гордей взял командование. — Лазарь, стреляй в тех, кто с лестницами! Степаныч, отойди от края! Рарог... Рар, попробуй вспомнить, кто ты!
— Я помню! Не помню! Больно помнить!
Мара-назгулы приблизились. Холод накатил волной. Лучники начали ронять луки — пальцы коченели.
И тут...
— Работают братья! — крикнул Лазарь.
Старый клич. Знакомый. Родной.
Гордей подхватил.
— Работают Морозовы!
Что-то щелкнуло в реальности. На секунду проступили их настоящие лица под эльфийско-гондорским гримом. Настоящие братья.
И Рарог дернулся, словно его ударило током.
— Братья... мои мальчики... — голос прояснился. — Я... я помню! Я — Рарог! Дух огня! Тот, кто триста лет ругал вас за разбитую посуду!
Вспышка!
От Рарога пошел жар. Не огонь — пока только тепло. Но лучники перестали дрожать от холода.
— Вот так! — Гордей поднял меч. — А теперь — встречаем гостей!
Бум!
Ворота рухнули.
Орки хлынули внутрь.
И началось.
Лазарь считал.
— Пятнадцать! — стрела в глаз орку с тараном.
— Шестнадцать! — в горло знаменосцу.
— Семнадцать! Восемнадцать!
— Это не соревнование! — рявкнул Гордей, рубя орков мечом.
— Для Леголаса — соревнование! — Лазарь сделал финт, достойный фильма. Прыжок, разворот в воздухе, три стрелы веером. — Девятнадцать, двадцать, двадцать один!
— Понторез!
Орки лезли как тараканы. По лестницам, через пролом, друг по другу. Вонь стояла невыносимая — гнилое мясо, немытые тела, что-то кислое.
Степаныч прятался за зубцами, прижимая мешочек к груди.
— Моя прелесть... горячая прелесть...
И тут он заметил. Мешочек не просто грелся — он светился. Слабо, но в темноте битвы это было заметно.
— Эй! — он дернул Рарога за лохмотья. — Рар! Что с прахом?
Рарог посмотрел. В глазах боролись две личности — безумный Голлум и старый друг.
— Он... он хочет домой. В огонь. Но здесь нет настоящего огня. Только война и смерть.
— А если разжечь?
— Где? Чем? Я слаб... роль давит... не могу...
Бум!
Второй таран ударил в стену. Камни посыпались.
А потом небо потемнело.
Мара-назгулы спикировали вниз. Девять осколочных фигур, несущих абсолютный холод.
Лазарь выстрелил. Стрела прошла сквозь первого назгула, оставив дыру. Но дыра затянулась осколками.
— Не берет!
— Потому что это не настоящие назгулы! — крикнул Гордей. — Это Мара! Нужно найти основной осколок!
Первый назгул приземлился на стену. Вблизи стало видно — под капюшоном не лицо, а калейдоскоп из зеркальных осколков. В каждом отражалось искаженное лицо смотрящего.
Солдат, стоявший ближе всех, заглянул в осколки. Увидел себя — мертвого, гниющего, с червями вместо глаз.
Закричал. Упал.
Не встал.
— Не смотрите в осколки! — заорал Гордей.
Но поздно. Солдаты падали один за другим, увидев свои страхи.
Мара-назгул повернулась к братьям. Голос — тысяча осколков стекла.
— Морозовыыы... Помните меня? Я помню вас... Каждый осколок помнит...
— Привет, Мара, — Лазарь салютовал стрелой. — Как поживаешь после того, как мы тебя разбили?
— Разбили? О нет... Вы меня освободили! Теперь я везде! В каждом зеркале! В каждом отражении! И здесь, в этой истории, я могу быть кем угодно!
Остальные назгулы приземлились. Окружили.
— Кстати, — продолжила Мара. — Знаете, что я вижу в ваших отражениях? Лазарь — ты боишься стать полностью бесчувственным. Гордей — ты боишься не защитить брата. А Степаныч...
— Я боюсь трезвости! — выпалил проводник. — И что?
Мара замерла. Потом расхохоталась.
— Трезвости? Серьезно?
— А что? Двести лет бухаю! Вдруг протрезвею и пойму, какой я идиот!
Даже назгулы растерялись. Такого поворота не ожидал никто.
И в этот момент раздался рог.
Но не рог Гондора.
И не рог Рохана.
Это был...
— Автомобильный гудок? — Лазарь обернулся.
ᛗᛟᚱᛟᛉᛟᚹᛃ ᛒᚱᚨᛏᛋᛏᚹᛟ ᚲᛟᛚᛁᚲᚨ ᚲᚨᛋᛏᛁ ᛈᛖᚱᚹᚨᛃᚨ
«Когда история ломается, рождается выбор.»
ᛁᛋᛏᛟᚱᛁᛃᚨ ᚱᛟᛃᛞᚨᛖᛏ ᚹᛃᛒᛟᚱ
По полю к городу нёсся... джип. Обычный УАЗик, покрашенный в камуфляж. За рулем сидела фигура в кожаном плаще, с развевающимися волосами.
А на крыше, держась за багажник, стоял коротышка с топором.
— Не может быть! — Лазарь вытаращил глаза.
УАЗик на полной скорости врезался в ряды орков. Те разлетались как кегли.
Из окна высунулась рука с пистолетом. Выстрелы. Орки падали с простреленными головами.
Потом водитель выпрыгнул из машины на ходу. Перекатился, встал.
Высокий мужчина в черном кожаном плаще. Темные очки. Щетина. И совершенно невозмутимое выражение лица.
— Помощь пришла, — сказал он ровным голосом. — Я — Киану Бродячий, охотник из Верхней Врены.
С крыши спрыгнул второй.
Маленький, коренастый, с безумными глазами и топором в каждой руке.
— Я — Гимли! — проорал он. — Гимли Второй! Я не гном — я концентрированная ярость! И пришёл надирать задницы, ублюдки!
Орки замерли. Даже у них были пределы понимания происходящего.
— Это... это же... — Лазарь икнул. — Это Киану Ривз и Дэнни Де Вито!
— Так, стоп! — Гордей поднял руку. — Почему в нашей истории появились реальные актеры?!
Киану пожал плечами.
— Сценарий дал сбой. Когда вы отказались умирать по канону, система начала импровизировать. Вытащила нас из... назовем это «коллективным воображением».
— Вы знаете, что происходит?
— Конечно. Вы в Навьем Суде, который создал испытание из популярной истории. Но вы ломаете шаблоны. Респект, кстати.
Дэнни Де Вито тем временем крушил орков топорами, матерясь на три языка.
— Эй! Чего встали?! Тут жопы надо надирать!
Мара-назгулы зашипели.
— Это неправильно! Их не должно быть здесь! Это нарушение!
— Детка, — Киану достал еще один пистолет. — Вся эта история — нарушение. И знаешь что? Мне нравится.
Он открыл огонь. Пули — не обычные, а светящиеся синим — пробивали назгулов насквозь. Осколки сыпались как снег.
— Серебро? — спросил Гордей.
— Код, — поправил Киану. — В симуляции всё — код. Даже смерть.
— О, философия! — Лазарь воспрял духом. — Ты тоже думаешь, что мы в Матрице?
— Малыш, мы всегда в чьей-то матрице. Вопрос — принимаем правила или ломаем.
Дэнни запрыгнул на стену, размахивая окровавленными топорами.
— Меньше философии, больше насилия! У нас тут эпическая битва!
И правда — орки опомнились от шока и снова полезли на стены.
Но теперь расклад изменился.
Киану стрелял с двух рук, каждая пуля находила цель.
Дэнни крушил всё в радиусе топора, хохоча как маньяк.
Братья воспряли духом.
— Ну что, Док? — Гордей поднял меч. — Покажем им, как дерутся в России?
— Погнали, Гор! Отморозим этих тварей!
Битва возобновилась. Но теперь — с долей абсурда, который ломал все правила эпического фэнтези.
А Степаныч смотрел на это безумие и думал только одно.
— Мне точно нужно бросить пить. Или начать пить больше.
Когда последний орк первой волны упал (с топором Дэнни в черепе и тремя стрелами Лазаря в груди), небо потемнело окончательно.
Но не просто потемнело. Оно стало... телевизионным экраном?
Огромное лицо проступило в облаках. Не глаз Саурона — целое лицо. Чернобог во всей красе, но с режиссерской бородкой и беретом.
— Так-так-так, — голос гремел с небес. — Что тут у нас? Актеры вышли из-под контроля?
— Мы не актеры! — крикнул Лазарь. — Мы реальные люди в дурацкой ситуации!
— Все так говорят, — Чернобог закатил глаза. — «Мы не актеры, мы настоящие!» А потом бах — и снова играют свои роли. Скучно!
— Скучно? — Гордей шагнул вперед. — А что тебе не скучно?
— О, хороший вопрос! — лицо в небе оживилось. — Знаете, я тысячи лет смотрю одни и те же истории. Добро побеждает зло. Герой спасает мир. Любовь преодолевает всё. Скукотища!
Киану спокойно перезарядил пистолеты.
— Звучит как выгорание.
— Ещё Бы! — гром сотряс стены. — Вы пробовали быть злодеем вечность? Одно и то же! «Я захвачу мир!» Зачем? «Я уничтожу всех!» Опять зачем? Никакой мотивации!
— Так дай себе мотивацию, — предложил Дэнни, закуривая сигару. — Я вот играю себя во всех фильмах. И ничего, не жалуюсь.
— Ты не бог смерти!
— Детка, ты не видел мои гонорары. От них точно можно умереть.
Чернобог замолчал. Потом расхохотался.
— Знаете что? Вы мне нравитесь! Ломаете шаблоны, приводите «неправильных» героев, спорите с режиссером...
— Ты не режиссер, — отрезал Гордей. — Ты просто...
Лицо в небе нахмурилось.
— Я...
Чернобог молчал. Потом лицо начало меняться. Берет исчез, борода тоже. Осталось просто уставшее лицо древнего существа.
— Я бог мертвых. Моя роль определена с момента создания.
— Роли можно менять, — тихо сказал Лазарь. — Мы вот сейчас меняем.
— Вы в моём испытании!
Рарог, всё это время сидевший в углу, вдруг поднял голову.
— Я... я помню... — голос был яснее, чем за всю битву. — Я выбрал. Триста лет назад. Выбрал семью вместо свободы. И не жалею.
Мешочек на груди Степаныча вспыхнул. Не огнем — светом. Теплым, домашним светом.
— Прелесссть... нет. Не прелесть. Семья. Моя семья.
И Голлум начал меняться. Сгорбленная фигура распрямлялась. Лохмотья тлели, открывая знакомую рубаху кузнеца.
— Я — Рарог. Дух огня. И я устал прятаться в чужих историях!
Вспышка!
Огонь окутал его. Но не сжигающий — очищающий. Голлум сгорал, оставляя только истинную суть.
— Вот это поворот! — восхитился Дэнни. — Оскара этому духу!
Чернобог смотрел с неба. В глазах — растерянность.
— Но... но как? Роль должна держать! Сценарий нерушим!
— Для кого? — Киану закурил. — Брат, ты застрял в своей роли так же, как этот дух в образе Голлума. Может, пора выйти из образа?
— Я не могу! Я бог! У меня обязанности!
— Перед кем? — спросил Гордей.
Молчание.
— Перед кем твои обязанности? Кто написал, что ты должен быть злым?
— Я... не помню...
— Вот именно. Ты играешь роль, автора которой уже нет. Зачем?
Лицо в небе начало расплываться. Терять четкость.
— Я не знаю... я так долго был Чернобогом... Кто я без этого?
— Узнаешь, только если попробуешь, — мягко сказал Лазарь.
И тут замок содрогнулся.
Не от удара.
От смеха.
Денетор-не-дед стоял на самой высокой башне. Смеялся. Но это был не добрый смех.
— Дураки! Вы думаете, так просто? Сломать историю? Изменить роли? Нет!
Он поднял руки. Воздух вокруг него задрожал.
— Если вы не хотите играть по правилам — я сожгу все правила! Как настоящий Денетор!
И поджег себя.
Но не обычным огнем.
Белым пламенем забвения. Которое стирает не тела — истории.
— Если я не могу быть вашим дедом в этой истории — не будет никакой истории!
Пламя начало расползаться. Стены таяли. Небо трескалось. Сама реальность Властелина колец начала гореть.
— Вот дерьмо, — резюмировал Дэнни.
Белое пламя пожирало мир. Башни Минас-Тирита таяли как свечи. Орки превращались в дым. Даже камни под ногами становились прозрачными.
— Что делать? — Лазарь обернулся к Киану.
— Без понятия. В моих фильмах обычно есть «избранный» для таких ситуаций.
— Мы не в твоем фильме!
— Точно. Значит, импровизируем.
Денетор-не-дед пылал на башне, хохоча.
— Горите! Все горите! Раз я не могу переписать историю — уничтожу её!
И тут Гордей понял.
— Он не может.
— Что? — Лазарь пытался увернуться от белых искр.
— Он не может уничтожить историю. Он — часть истории. Если она исчезнет, исчезнет и он.
— И?
— И он блефует. Это самоубийственная атака. Он надеется, что мы испугаемся.
Степаныч, державший пылающий мешочек, вдруг расхохотался.
— Ха! Я двести лет мертвый! Думаешь, меня смерть испугает?
Рарог, уже почти полностью очистившийся от образа Голлума, кивнул.
— Парни правы. Это блеф отчаяния.
— Значит? — Лазарь напрягся.
— Значит, не играем по его правилам, — Гордей снял шлем. Отбросил. — Я не Боромир. Я Гордей Морозов. И я не умру по чужому сценарию.
— Я не Леголас, — Лазарь стянул эльфийский парик. — Я Лазарь. И да, я скоро стану льдом. Но это мой выбор. Не Толкина, не Чернобога — мой.
— А я вообще не хоббит! — Степаныч разулся, показав волосатые ноги. — Но ноги клевые, оставлю.
Дэнни поднял топор.
— А я Дэнни Де Вито! И мне плевать на ваши правила!
Киану просто кивнул.
Белое пламя дошло до них. Коснулось...
И не смогло сжечь.
Потому что нельзя стереть тех, кто сам себя определяет.
Денетор-не-дед замер.
— Как... Как вы смеете?!
— Стоп, — Гордей шагнул вперед, сквозь белое пламя. Оно лизало латы, но не жгло. — А кто вообще это предначертал?
— Что? — Денетор пошатнулся.
— Кто предначертал, что Боромир умрет? Что добро победит? Что история должна идти по рельсам?
— Толкин!
— А где он? — Лазарь подошел к брату. — Толкин умер полвека назад. Его тут нет.
— Но его история...
— Его история живет в миллионах версий. Книги, фильмы, фанфики... И знаешь что? В каждой версии — что-то свое.
— Нет! Есть канон!
— Толкина тут нет, — отрезал Гордей. — Есть мы. И я отказываюсь умирать по чужому сценарию!
Он схватил стрелу из колчана Лазаря. И сломал её голыми руками.
Мир дрогнул.
— Ты... ты не можешь...
— Могу и делаю.
Еще стрела. Хруст. Еще.
С каждой сломанной стрелой реальность трещала сильнее.
— Док, помоги!
Лазарь понял. Начал ломать собственные стрелы — те, что никогда не промахивались, всегда убивали.
— Я не идеальный эльф! Я могу промахнуться! Могу струсить! Могу выбрать!
Треск усилился.
Белое пламя вокруг Денетора начало гаснуть. Сам он старел на глазах, превращаясь в то, чем был — иллюзию, навязанную сценарием.
— Я... я просто хотел быть хорошим дедом... хоть в истории...
— Наш дед и так хороший, — мягко сказал Лазарь. — Нам не нужна идеальная версия. Нам нужен настоящий.
Денетор рассыпался пеплом.
А мир вокруг...
Мир продолжал рушиться. Но теперь не от белого пламени — от противоречий. Когда герои отказались от ролей, история потеряла структуру.
Орки таяли. Стены осыпались. Небо покрывалось трещинами.
И Мара-назгулы слились в одну фигуру.
— Вы всё сломали! — голос из тысячи осколков. — Теперь мы все погибнем!
Она бросилась на братьев. Уже не назгул — буря из зеркальных осколков, несущая забвение.
Лазарь поднял лук. Но стрел не осталось — все сломаны.
Гордей взмахнул мечом. Но клинок прошел сквозь осколки.
И тогда вперед шагнул Рарог.
— Моя прелесссть — это не рёбра... — голос был тихим, но отчетливым. — Это вы. Сохранить вас — вот моя последняя охота.
Он обнял Мару.
Духовное пламя встретилось с зеркальным холодом.
— Нет! — Мара забилась. — Ты не настоящий! Ты воспоминание!
— А разве воспоминания не могут любить? — Рарог улыбнулся. — Я помню, как учил их ковать. Как ругался за разбитые тарелки. Как готовил ребрышки. Этого достаточно.
Взрыв.
Но не разрушительный — очищающий.
Мара рассыпалась на миллион осколков. Но теперь в каждом отражалось не страх — а свет. Теплый, домашний свет кузни.
Рарог начал таять.
— Рар... ты же уже... — Лазарь не находил слов.
— Столько раз можно умереть за семью, сколько раз семья в тебе нуждается, — голос еле слышный. — Это не жертва. Это привилегия.
Последняя искра.
И на земле — перо. Красно-золотое, теплое даже в рушащемся мире.
Лазарь поднял его.
— Спасибо, — прошептал он.
Мир вокруг окончательно терял форму. Оставались только они — две группы людей посреди растворяющейся истории.
И голос Чернобога. Уже без образа — просто голос из ниоткуда.
— Что вы наделали?
— Мы выбрали! — крикнул Гордей в пустоту. — Не роль, не сценарий — себя!
Мир трещал. Но не просто трещал — расслаивался. Проступали другие реальности. Навь. Усадьба. Современная Москва. Все смешивалось в безумный калейдоскоп.
И тут Лазарь почувствовал.
Холод.
Не внешний — внутренний. Проклятие, которое временно отступило в этой истории, вернулось с удвоенной силой.
— Я не могу... слишком много смертей... — он посмотрел на руки.
Они были прозрачными почти до плеч. Сквозь кожу просвечивали ледяные кости.
— Док!
— Слишком холодно... я видел их всех... каждого орка... у каждого была история... семья... и я убивал...
Воздух вокруг него начал кристаллизоваться. Эльфийская грация превращалась в абсолютную неподвижность льда.
— Лазарь, вернись! — Гордей попытался схватить брата.
Обжегся. Даже через латы холод был невыносим.
И тогда Лазарь взорвался.
Не физически.
Волна абсолютного холода ударила во все стороны. Остатки Минас-Тирита покрылись черным льдом. Распадающиеся орки превратились в ледяные статуи. Даже воздух замерз, превратившись в снежную пыль.
— Довольно! — голос шел откуда-то из глубины. Не Лазаря — чего-то древнего, что пробудилось в нем.
И в этот момент — боль. Острая, рвущая боль в груди, словно что-то треснуло внутри. Лазарь схватился за сердце. Сквозь пальцы проступил свет — не теплый, а холодный, мертвенный.
Киану и Дэнни отскочили. Даже им стало холодно.
А из темноты донесся другой голос. Слабый, но узнаваемый.
Голос деда.
— Первая трещина пошла...
И еще, эхом из ниоткуда.
— Навь не терпит героев — только честных.
Степаныч, единственный не затронутый холодом (мертвые не мерзнут), подошел к Лазарю.
— Эй, парень. Ты тут?
Лазарь — или то, что им стало — повернулся. Глаза были полностью белыми.
— Я... я не знаю. Слишком много. Граница стерлась.
— Какая граница?
— Между мной и зимой. Я больше не Лазарь. Я... явление.
Гордей стиснул зубы. Подошел ближе, несмотря на боль.
— Нет. Ты мой брат. Младший, вредный, поющий в душе.
— Отпусти и забудь... — прошептал Лазарь. И улыбнулся. Губы треснули, но улыбка была настоящей. — Всегда работает.
Что-то щелкнуло. Абсолютный холод отступил. Не исчез — просто втянулся обратно.
Лазарь упал на колени.
— Я... я чуть не...
— Но не сделал, — Гордей помог ему встать. — Потому что ты сильнее проклятия.
Перо Рарога в кармане потеплело. Словно старый друг похлопал по плечу — держись, пацан.
Мир вокруг окончательно развалился. Остались только клочки — кусок стены здесь, орк-статуя там, обрывок неба.
И они. Стоящие в пустоте.
— Ну что, — Киану закурил очередную сигарету. — Кажется, шоу окончено.
— Мы возвращаемся в свои миры? — спросил Дэнни.
— Наверное. Было весело, парни. Если будете в Голливуде — звоните.
И начал растворяться. Медленно, пиксель за пикселем.
— Эй! — крикнул Лазарь. — Спасибо!
— За что? — Киану улыбнулся.
— За то, что показали — даже в чужой истории можно остаться собой.
Киану кивнул и исчез.
Дэнни помахал топором.
— Увидимся в следующем кроссовере, придурки!
И тоже растаял.
Остались только братья, Степаныч и пустота.
Нет. Не пустота.
Философское пространство, где форма не важна — важна суть.
В пустоте материализовалась фигура. Не грозный Саурон, не величественный бог. Просто... усталое существо в простой черной робе.
Чернобог без маски.
— Довольны? — голос был тихим. — Сломали красивую историю.
— Чья история красивее — где все играют роли или где каждый выбирает? — спросил Гордей.
Чернобог сел прямо в пустоте. Подпер голову рукой.
— Вы не понимаете. Истории дают структуру. Смысл. Без них — хаос.
— Или свобода, — поправил Лазарь.
— Какая свобода? Ты умираешь! Превращаешься в лед! Это твоя свобода?
— Это мой выбор. Не навязанный проклятием рода. Не предписанный судьбой. Мой.
Чернобог встал. Прошелся по несуществующему полу.
— Вы хотите переписать легенду? Но вы не Толкин. Вы не бог.
— И не надо, — спокойно сказал Гордей. — У меня брат есть. А это больше, чем сценарий.
— Трогательно. Но недостаточно. Каждый автор — бог своего мира. Каждый бог — раб своей истории. Я создал этот тест, я устанавливаю правила!
— Правда? — Лазарь шагнул вперед. — А кто установил правила для тебя? Кто написал, что Чернобог должен быть злым?
Молчание.
— Вы сломали тест, — усмехнулся бог. — Что, в общем-то, тоже результат.
Из ниоткуда донесся звук. Чистый, мелодичный. Птичий.
И голос. Женский, с интонациями, которые братья уже слышали.
«Тот, кто может изменить сказку, достоин пройти в следующую главу.»
— Гамаюн, — выдохнул Лазарь.
И тут, совсем тихо, словно секрет самой себе.
«Выбор сделан. Суд продолжается.»
— И что теперь?
— Теперь? — Чернобог расправил плечи. Впервые за встречу выглядел... молодым? — Теперь вы возвращаетесь в Суд.
Он махнул рукой.
Пространство закрутилось.
Мир замер. Расплавился, как плёнка старой VHS-кассеты, оставленной на солнце. Цвета потекли вниз радужными струями. Звуки растянулись, превратившись в низкий гул.
Последнее, что Лазарь услышал — шёпот. Не из пространства, а из памяти. Голос Рарога, теплый и ворчливый.
«История закончилась. А вы — нет.»
И растворение завершилось.
Они снова падали.
Но теперь это было другое падение.
А где-то далеко-далеко, в хрустальной тюрьме, дед наблюдал. И улыбался.
Его мальчики ломали правила богов.
Как он и учил.
Но теперь — готовые к любому сценарию.
Потому что у них был свой.
ᛗᛟᚱᛟᛉᛟᚹᛃ ᛒᚱᚨᛏᛋᛏᚹᛟ ᚲᛟᛚᛁᚲᚨ ᚲᚨᛋᛏᛁ ᚹᛏᛟᚱᚨᛃᚨ