Глава 4. Кровь
Третья очередь ударила в стену — штукатурка посыпалась на плечи. Нунан прижался спиной к бетону. Автомат к плечу, приклад скользкий.
Лещ — за углом, метрах в пяти. Рука ладонью вниз. Не стрелять. Ждать.
Два года назад они лезли через забор, не зная, что такое аномалия. Теперь — бетонная стена, чужие пули, и Нунан смотрел на Лёща, потому что Лещ всегда знал, что делать.
Стреляли из здания напротив — двухэтажного, с выбитыми окнами. Второй этаж, третье окно слева. Нунан засёк по вспышке.
— Сколько? — крикнул Лещ.
Нунан показал три пальца. Может, четыре. Стреляли с двух точек, разным ритмом.
Гром лежал за бетонным блоком, плоско, автомат перед собой. Филин — рядом с Нунаном, спиной к стене, колени к груди. Пальцы перебирали ремень — два года, привычка не ушла.
— Э, фраер! — Голос сверху, из окна. — Рюкзаки на землю! Давай, чики-брики, чё застыл!
Лещ посмотрел на Нунана. Глаза — спокойные, узкие.
— Обойду слева, — сказал он. — Стена, угол, вход. Три минуты. Когда услышишь — стреляй в окна. Оба.
— Понял.
Лещ ушёл вдоль стены, пригнувшись. Бесшумный.
Ждали.
Филин дышал — часто, мелко. Нунан тронул его за плечо. Тот кивнул — быстро, дважды.
Солнце жгло затылок. Пот стекал по виску, щекотал. Нунан не вытирал — убрать руку с цевья было нельзя.
За зданием лаяла собака — тощая дворняга, которую видели у забора на входе в промзону. Лаяла ровно, без надрыва.
Выстрел.
Один, из здания. Потом — два, быстрых, из другой точки. Лещ.
Нунан шагнул из-за стены, вскинул автомат и дал очередь по второму окну. Короткую, на четыре патрона. Приклад ударил в плечо — тупо, как кулаком. Рядом — Гром, из-за блока, длинная очередь по первому окну.
Тишина.
Нунан ждал. Палец на спусковом — костяшка белая. Пять секунд. Десять.
Движение в окне — что-то тёмное, быстрое. Нунан нажал. Три выстрела. Автомат дёрнулся — коротко, послушно.
Тёмное исчезло.
Тишина — другая, густая, с привкусом пороха на языке. Уши звенели.
— Чисто, — сказал Лещ. Голос изнутри здания, глухой.
Гром поднялся первым. Автомат у бедра. Пошёл к входу — ровно, не торопясь.
Трое.
Первый лежал у лестницы, на спине. Куртка кожаная, грязная, расстёгнутая. Автомат откинут к стене — старый АКСУ, без приклада, обмотанный изолентой. Лещ стоял над ним, ствол вниз. Попал в шею.
Второй — на втором этаже, у окна. Лежал ничком, голова повёрнута, рот открыт. Гильзы вокруг — россыпью, как пуговицы из коробки. Три дырки в стене позади — Нунана. Четвёртая — в спине. Его калибр.
Нунан стоял над ним.
Тощий. Лет двадцать пять, может, меньше. Куртка камуфляжная, рваная на локте. На ногах — кеды. Белые когда-то, грязные, с развязанным шнурком на левой. Лицо — обычное. Скулы, щетина, родинка на щеке.
Родинка.
Нунан отвёл глаза. Стена. Автомат в руках. Предохранитель — внизу, на огне. Поставил. Щелчок.
Руки не дрожали.
Он ждал — как ждал кошмара после первого трупа, как ждал тошноты после запаха горелого мяса. Ждал, что затрясёт, что подкатит к горлу, что ночью проснётся в поту. Что-нибудь, по чему можно понять — ты ещё тот же.
Ничего.
Порох. Горький, металлический, въедался в ноздри. За окном — небо, голубое, обычное. Июльское.
Третий был жив.
Лежал в углу, за перевёрнутым столом. Одна нога вытянута, другая подвёрнута. Кровь на полу — тёмная, густая, текла медленно. Обрез рядом. Дышал — хрипло, с присвистом.
Филин опустился на корточки. Потянулся к аптечке.
— Не трогай, — сказал Лещ.
Филин посмотрел на него.
— Паш.
— Не трогай. Рискованно.
— Он живой.
Лещ стоял. Лицо — спокойное, ровное. Не жестокое — спокойное. Как когда считал деньги у «Буханки», как когда бросал гайки перед аномалией.
— Перевяжешь — что потом? Понесём? Куда?
Филин не ответил. Смотрел на раненого. Тот открыл глаза — мутные, расфокусированные. Посмотрел на Филина. Рот шевельнулся. Ничего не сказал.
Гром стоял у двери. Молча.
— Паш, — повторил Филин.
— Он в нас стрелял, — сказал Лещ. — Пять минут назад. В тебя стрелял.
Пауза.
— Пошли.
Филин стоял на корточках ещё секунды три. Убрал руку от аптечки. Встал. Не посмотрел на Лёща.
Нунан стоял у окна. Внизу — заборы, трубы, собака, которая перестала лаять.
— Хабар, — сказал Лещ.
Собрали. Два автомата — старых, разбитых. Обрез. Три магазина, полупустых. Нож — самодельный, с обмотанной рукоятью. Консервы — четыре банки, этикетки стёрты. Пачка сигарет, мятая, без фильтра. В кармане кожаной куртки — деньги, немного, и фотография. Женщина, тёмные волосы, улыбается. На обороте — ничего.
Лещ фотографию не взял. Положил обратно.
Спустились. У лестницы Нунан остановился. Посмотрел на первого — на спине, куртка расстёгнута, глаза закрыты.
— А я думал, будет труднее, — сказал он.
Никто не ответил. Филин не обернулся. Гром посмотрел — коротко — и отвёл глаза. Лещ шёл впереди.
Шутка. Должна была быть шуткой.
На тропе за промзоной их окликнули.
Голос из-за деревьев — негромкий, привычный к команде. Запахло оружейным маслом, свежим, не прогорклым.
Четверо в тёмной форме. Подогнанной, чистой. Автоматы — новее, чем у четвёрки. Нашивки красно-чёрные, на рукаве. Двое впереди, двое позади, у деревьев. Не засада — блокпост.
Старший — лет тридцати пяти, бритый. Двигался коротко — ни одного лишнего жеста. Оглядел руки, оружие, лица.
— Стрельбу слышали, — сказал он. — Ваша?
— Наша, — сказал Лещ.
— Бандиты?
— Трое.
Старший кивнул.
— «Долг». Сержант Коваль. Патрулируем сектор с апреля. — Протянул руку. Лещ пожал — коротко, без выражения.
— Лещ. Нунан. Гром. Филин.
— Одиночки?
— Сами по себе.
Коваль оглядел четвёрку. Латаные куртки, автоматы с изолентой на цевье, рюкзаки — набитые, тяжёлые. Не новички.
— Бандиты тут с весны, — сказал Коваль. — Грабят на маршрутах. Зачищаем — возвращаются. — Достал флягу, отпил. Не предложил. — Если хотите — к нам. Территория, снаряжение, укрытия. Структура. У нас не грабят.
— Спасибо, — сказал Лещ. — Мы сами.
Коваль посмотрел — долго, секунды три.
— Сами — это пока четверо, — сказал он. — Потом трое. Потом двое. Арифметика. — Убрал флягу. — Подумайте.
— Подумаем, — сказал Лещ.
Коваль кивнул своим. Ушли — строем, двойкой, шаг в шаг. Тёмная форма между деревьями — потом ничего.
— Тюрьма, — сказал Гром.
Филин молчал. Шёл впереди, не оборачиваясь. Руки в карманах — плечи к ушам, как тогда, у тела в гаражах.
На выходе из промзоны Лещ поднял руку. Стоп.
Запах — кислый, тяжёлый, псиный — раньше ветра. Потом хрип, низкий, из нескольких глоток.
Впереди, на пустыре между цехами, — стая. Шесть голов, может, семь. Слепые псы — шерсть клочьями, морды голые, розовые. Сидели кругом, как на совещании. Один повернул голову — не на звук, на запах.
Лещ кивнул влево. Обошли по дуге, через рваный забор, мимо ржавых труб. Псы не двинулись. Сытые или ленивые — в июле и то, и другое.
Никто не снял автомат с предохранителя. Одна шелудивая дворняга у первого костра — четверо замерли. Стая слепых псов — ноль.
За трубами — рябь над бетоном. Запахло озоном — тонко, чисто. Воронка. Мелкая, с автомобильный люк, но Лещ бросил гайку не глядя, обошёл. Нунан шёл следом. Автоматически, как шагать через лужу. В первый год ходили здесь напрямик.
Вышли к лесополосе, к старому месту у бетонного колодца. Лещ обошёл периметр — детектор молчал. Ночевали здесь раньше — дважды, может, трижды.
Вечером сидели у огарка. Лещ не разрешал большой огонь — дым видно, свет видно. Автомат у бедра, ботинки носками к выходу.
Чайник — жестяная кружка на углях, тушёнка одна на четверых. Ложка по кругу.
Нунан сидел, привалившись к бетону колодца. Автомат у бедра. Рука на цевье — тёплое дерево остыло, стало прохладным.
Дым и тушёнка. Комары звенели — тонко, настойчиво.
Пытался вспомнить лицо. Тощий, скулы, щетина. Родинка — на левой щеке или на правой? На левой. Нет — на правой. Не помнил уже.
Кеды. Белые кеды с развязанным шнурком. Это помнил.
Посмотрел на свои руки. Пальцы — спокойные, ровные. Мозоли на ладони, от болтов, от ремня, от цевья. Трещины на костяшках, тёмная грязь, въевшаяся в кожу. Два года назад — руки вора: ловкие, быстрые, чистые. Теперь — руки сталкера.
Попробовал мысль. Покрутил — как гайку перед броском. Отпустил. Легла чисто. Ни звона, ни дрожи.
Филин не ел. Сидел, обхватив кружку с чаем. Пар поднимался. Пальцы белые — сжимал, не пил.
— Лёх, — сказал Нунан.
— Что.
— Ешь.
Покачал головой.
Лещ чистил автомат. Разобрал, разложил на тряпке, протирал — методично, привычно. Руки двигались сами. Глаза — на огне.
— Через два дня — на Свалку, — сказал он. — Слышал, после выброса «медузы» появились. Если найдём хотя бы одну — хорошие деньги.
Никто не ответил. Лещ не ждал ответа.
Гром сидел чуть в стороне, спиной к дереву. Нож в руке — строгал ветку. Стружка падала на колени, светлая, тонкая. Лезвие двигалось ровно.
Нунан смотрел на огонь. Пламя — низкое, оранжевое, почти прозрачное. Тепло едва доставало до рук.
— Коваль сказал «арифметика», — сказал он. — Четверо. Потом трое. Потом двое.
— Он считает чужих, — сказал Лещ, не поднимая головы. — Мы — своих. Разная арифметика.
Нунан хотел сказать что-нибудь. Лёгкое, привычное. Шутку — чтобы Филин хмыкнул, чтобы Лещ дёрнул уголком рта. Чтобы стало как раньше.
Не нашёл.
Гром перестал строгать.
— Нунан, — сказал он.
Нунан повернул голову.
— Ты как?
Нож замер в руке. Гром смотрел — прямо, из-под бровей. Ждал.
Нунан открыл рот. Шутка была где-то — близко, привычная, на краю. Что-нибудь про кеды. Или про арифметику. Или про то, как автомат оказался послушнее, чем ожидал.
— Я не знаю, — сказал он.
Гром кивнул. Продолжил строгать.
Угли тускнели — из оранжевых в серые, с красными прожилками. Комары. Где-то далеко, за лесополосой, щёлкнуло — коротко, сухо. Аномалия или ветка.
Филин допил чай. Поставил кружку. Лёг, повернувшись спиной к огню.
— Спокойной ночи, Тарас, — сказал он. Тихо.
Гром не ответил. Но перестал строгать на секунду.
Нунан достал сигарету. Прикурил от уголька — наклонился, поднёс, затянулся. Дым смешался с дымом костра.
Посмотрел на руки. Специально — поднёс к лицу, растопырил пальцы. Ровные. Спокойные.
Сжал кулак — медленно, до белых костяшек. Разжал.
Ничего.