Глава 6. Костёр
— ...Был такой арт. Зеркальный червь.
Голос шёл из темноты — хриплый, неспешный. Где-то за спинами, за кругом света.
Костёр трещал. Искры уходили вверх рыжими точками и гасли, не долетев до черноты. Вокруг огня — одиннадцать человек на брёвнах, рюкзаках, перевёрнутых ящиках. Пахло дымом, тушёнкой и мокрой тканью — кто-то повесил носки на палку у огня. Серые, армейские, дыра на пятке.
Нунан сидел на рюкзаке. Тепло — на лице, холод — за шиворотом. Автомат на коленях, ремень ослаблен. Слева Лещ, справа Филин. Гром — через костёр, у ржавого листа железа, который притащили заслоном от ветра.
Говорил Костыль. Хромой, за пятьдесят. Трость с зарубками по всей длине — ровные, через равные промежутки. Ходки или потерянные. Не уточнял. Сидел чуть в стороне, вытянув больную ногу, и голос был ровный, без надрыва. Как у человека, которому торопиться некуда.
— Это было... ну, скажем, позавчера. Или позапозавчера. Или в прошлой жизни.
Кто-то хмыкнул. Присказку знали.
— Группа шла на Янтарь. Пятеро. Один нёс контейнер — армейский, свинцовый, нормальный. Внутри палочка. Прозрачная, сантиметров десять. Мягкая, как резина. Тёплая. А внутри нитка — серебристая, ртутная. Движется.
Котелок булькнул. Кто-то помешал палкой.
— Резать пробовали — не режется. Жечь — не горит. Кислоту лили — стекает, как с жирной сковородки.
Костыль замолчал. Отхлебнул из кружки — чай, не водка. Помолчал ещё — длинно, пока бородатый у дальнего бревна не кашлянул нетерпеливо.
— А умеет — копировать. Приложишь к замку — откроет. Не отмычкой, не ключом. Он замок запоминает. И открывает. Приложишь к человеку — возьмёт навык. Один стрелял как снайпер после контакта. Три дня. Потом — нет.
— Мне бы так, — сказал кто-то рядом с Нунаном.
— Подожди. — Костыль поднял палец. — Подвох. В Зоне всегда подвох. А замок после этого рассыпается. За сутки. В труху. А человек, с которого скопировал навык, — забывает. Навсегда. Снайпер, с которого забрали, разучился стрелять. За день. Руки помнят, голова — нет. Стоит, целится, палец на спуске — и не может. Как будто никогда не умел.
Тишина. Костёр потрескивал. Гитара за крайним бревном замолчала — парень в вязаной шапке слушал.
— А дороже всего — если приложить к виску. Тогда Червь берёт не навык. Берёт воспоминание. Кусок целый. Детство, женщину, место. Забирает и хранит. А у человека — дыра. Пустое место, где было что-то важное.
Костыль отпил.
— Стоит сто пятьдесят тысяч долларов. Может, больше. За ним охотятся все — учёные, военные, контора. Кто найдёт — до забора не дойдёт. Или дойдёт и пожалеет.
— А находили? — спросил Филин.
Костыль посмотрел на него. Лицо в свете костра — морщины, впалые щёки, глаза спокойные.
— Это было позавчера, — сказал он. — Или позапозавчера.
Кто-то засмеялся. Кто-то сплюнул в угли. Разговор рассыпался — соседи обсуждали цены, маршруты, кто видел снорков у Агропрома.
— Бро, ну ты загнул, — сказал парень у дальнего края, в зелёной бандане. Повязка с нашивкой — свободовская, потёртая. — Червь, не червь. Зона и так даёт всё, что надо. Просто бери. Без жадности.
— Легко говорить — без жадности, — буркнул бородатый. — Когда жрать нечего.
— Жрать нечего — значит, ты в Зоне не за тем. — Парень улыбнулся. Широко, спокойно. — Зона — это свобода, бро. Если понимаешь.
Бородатый не ответил. Отвернулся к углям.
Нунан посмотрел на Лёща.
Лещ сидел ровно. Кружка в руке, блокнот на колене — закрытый. Смотрел на Костыля. Не моргал. Потом моргнул, отпил, убрал взгляд. Пальцы левой руки лежали на обложке блокнота. Ждали.
Филин обернулся.
— Сто пятьдесят тысяч? Долларов?
— Байка, — сказал Нунан. — Костыль каждый вечер новую выдаёт.
— А если нет?
— Тогда у нас проблема. Я за полтораста тысяч и тебя продам, и себя заложу.
Филин хмыкнул. Потом посмотрел на костёр — долго, тихо. Угли переливались.
Гитара вернулась. Парень в шапке — молодой, лицо чистое, без шрамов — перебирал струны. Мелодия медленная, печальная. Её знали все у каждого костра от Кордона до Припяти. Откуда взялась — не помнил никто.
«...кто уходит — не вернётся, кто вернётся — не придёт...»
Не допел. Пальцы легли на струны, заглушили.
Водка пошла по кругу. Настоящая, в мутном пластиковом стакане. Глоток — горло. Ещё — тепло. Молча, за тех, кто не вернулся. Стакан дальше.
Четвёртый — молча. Просто молча. Без слов, без жестов. Выпили — поставили. Кто спросит «за что» — тот новичок.
У дальнего края костра Шило раскинул товар на куске брезента. Левая рука — протез, деревянный, самодельный, отполированный до блеска. Щепка на среднем пальце торчала давно, не мешала. Правой доставал из мешка: патроны в промасленной бумаге, бинты, батарейки, банки тушёнки с вмятинами.
— Шо ж ты, хлопчик, за такие гроши я тебе навіть болта не дам, — сказал он парню, который протягивал купюры.
— Двенадцать, — сказал парень.
— Двадцать процентов, — сказал Шило. Голос ровный, литературный, без акцента. Переключился мгновенно. — Не обсуждается.
Парень отсчитал.
Нунан подошёл.
— Бинты. И курить, если есть.
— «Примы» нет. «Столичные», помятые.
— Давай.
Шило отсчитал бинты — два рулона, армейские. Пачку сигарет с оторванным углом. Протез двигался привычно, ловко. Деловито.
Парень, который платил двадцать процентов, потянулся к краю брезента — там лежал тусклый камешек, бурый, с жирным блеском.
Шило перехватил руку протезом. Быстро, без замаха.
— Це не продаётся. — Поднял камешек, покрутил перед огнём. — Поганка. Показую новичкам, шоб знали. Хлопец с Агропрома продал кому-то як настоящую каплю. Відрізниш?
Парень посмотрел. Нунан посмотрел тоже. Камешек мерцал в свете костра — маслянисто, тепло. Как настоящий.
— Не, — сказал Шило. — И никто не отличает. — Убрал в нагрудный карман. Застегнул. Посмотрел на парня. — Короче, я тебе жизнь спас. Бесплатно. — Махнул протезом: — Йди, хлопчик.
Нунан вернулся к своим. Филин спорил с бородатым в чужих сапогах — бывают ли зонные коты.
— Бывают, — говорил бородатый. — Домашние, из деревень. Обходят аномалии. Всегда. Каждую.
— Откуда знаешь?
— Шёл за котом три часа. Вернулся туда, откуда вышел. Кот сел, вылизался, ушёл. Маршрут безопасный. Только бессмысленный.
Филин засмеялся — коротко, через нос.
— А если кот знает, куда надо? — сказал он. — Может, ему просто не надо, куда нам.
Нунан сел. Закурил — крепкая, горькая, дым густой.
— Слушайте анекдот, — сказал он.
Шестеро повернулись.
— Подходит один к бармену. «Налей двести». Бармен наливает. Тот выпивает. «Ещё двести». Выпивает. «Ещё». Бармен спрашивает: «Ты чего?» А тот: «Первая ходка завтра». Бармен: «А, понятно. Тогда за счёт заведения». Тот: «Не, ты не понял. Первая ходка — у тебя. Я проводник».
Смех. Вразнобой, каждый своему. Бородатый хлопнул по колену. Филин хмыкнул. Лещ не улыбнулся — он никогда не смеялся на анекдоты Нунана. Но слушал.
Гром через костёр — не смеялся тоже. Руки на коленях, лицо в свете. Смотрел на пламя.
Кто-то за дальним бревном негромко сказал:
— А что, если они просто остановились?
Нунан обернулся. Парень с гитарой. Шапка сдвинута на затылок, пальцы на струнах.
— Кто — они?
— Те, кто это сделал. — Кивнул вокруг. — Зону. Если они просто остановились. Как на пикнике. Поели, побросали мусор и уехали. А мы — муравьи. Разбираем, что осталось.
Угли потрескивали. Бородатый отпил из кружки.
— Муравьи, — повторил Нунан. — Неплохо.
— Бред, — сказал бородатый. — При чём тут пикник.
Парень пожал плечами и вернулся к гитаре.
Костыль постучал тростью по земле.
— Был один, — сказал он. — Стервятник.
Несколько голов повернулось.
— Водил новичков. За долю. Проводник — не проводник. Шёл впереди, дорогу показывал. Новички за ним, как утята. — Помолчал. — Только дорога через аномальное поле. Стервятник знал проходы. Новички — нет. Один оступился — и всё. Стервятник собирал хабар и шёл с другими.
— И что? — спросил бородатый.
— Ходил года два. Потом в него бросили болт. Не в аномалию. В него. Железный, тяжёлый, в висок. Тот, кто бросил, сказал: «Проверял проход». — Отпил из кружки. — Суд присяжных. Единогласно.
Никто не засмеялся.
— У Агропрома лужа есть, — сказал бородатый. Тише, другим голосом. — Прозрачная, как вода. Наступишь — растворит сапог. Потом стопу. Один парень зашёл по щиколотку — вытащили, а ступни нет. Кость белая, чистая. Как обглоданная.
— Ведьмин студень, — сказал кто-то.
— Кто так назвал?
Молчание.
— Не знаю. Кто-то назвал. Прилипло.
Костыль кивнул.
— А на Свалке, — сказал он тише, — один ходит. Каждый вечер. К мёртвому костровищу. Садится. Сидит час. Уходит.
— Зомби? — спросил бородатый.
— Зомби. В свитере с ромбами. Синие когда-то были. Домашняя вещь. Уютная.
— Брешет.
Костыль пожал плечами.
Нунан докурил. Бычок в костёр — шипение, искра. Ночь за кругом света — чёрная, плотная. Далёкий вой, высокий. Псевдособака. Или ветер в трубах. Или ни то, ни другое.
Маленькая фигура появилась на краю — бесшумно, как тень. Камуфляж на два размера больше, лица не видно. Остановилась. Посмотрела на четвёрку. Кивнула. Ушла в темноту.
— Кто? — спросил Филин.
— Капля, — сказал бородатый. — Проводник. Знает проходы, которых нет ни на какой карте. Вас, видать, знает.
— Женщина?
— Ну. И что.
Филин не ответил.
Костёр оседал. Кто-то подбросил сосновый обломок — затрещал, выстрелил искрами. Люди устраивались. Бородатый лёг на бок, подсунул рюкзак под голову. Парень с гитарой убрал её в чехол — осторожно, двумя руками, как ребёнка. Одиночка в выцветшей куртке, молчавший весь вечер, возился с рюкзаком у крайнего бревна. Контейнер жестяной, поцарапанный — сунул глубже, застегнул.
Гром встал. Молча, одним движением, без опоры на руки. Пошёл за брёвна, в темноту.
Проводил взглядом. Проверить периметр.
Минута. Две. Пять.
Нунан поднялся.
— Я сейчас, — сказал Филину.
За бревном — тьма. Фонарь ударил лучом по земле, по кустам, по чёрному остову — бывшая будка, бывший металл. Тропа уходила вниз, к ручью. Ботинки скользили по мокрой глине.
Звук. Не голос — треск, сухой, резкий, как хлыст. И запах — озон, густой, обжигающий ноздри.
Нунан побежал.
Фонарь выхватил Грома. Лежал на спине, ноги подогнуты. Левая рука вывернута, пальцы скрюченные. Правая прижата к плечу. От куртки тянуло горелым — ткань, раскалённый металл. Автомат — в стороне, ремень лопнул. Волосы стояли дыбом. Все — вертикально, как наэлектризованные.
Воздух вокруг потрескивал. Не тишина — сухой, мелкий треск, как масло на сковороде. У Нунана зашевелились волоски на предплечьях. Покалывание — лёгкое, щекотное, от запястий до локтей.
Электра. Цепная. Гром задел край.
— Гром.
— Рука, — сказал Гром. Голос ровный, глухой. — Не чувствую руку.
Шаги за спиной — быстрые, лёгкие. Лещ. Рядом — Филин, тяжелее, сбивчивее.
Лещ посмотрел. Секунда.
— Стой. Подожди. Давай подумаем.
Потрескивание — правее, ближе. Воздух над камнем дрожал. Голубоватое свечение — слабое, пульсирующее.
— Заряжается, — сказал Лещ. — Ещё ударит. Тащи его.
Нунан и Филин — с двух сторон. Схватили за куртку, за ремень. Потащили, быстро, не разбирая дороги. Ботинки Грома чертили по глине.
За спиной — треск. Громче. Вспышка — бело-голубая, на долю секунды. Удар в камень, от камня — в ржавую трубу. Труба звякнула и загудела. Искры посыпались.
Оттащили на пять метров. Шесть. Семь. У Нунана покалывание схлынуло — руки отпустило, и он выпрямился, упёрся ладонями в колени, постоял так, пока земля под ногами перестала казаться мягкой.
Гром сел. Левой рукой стянул куртку с правого плеча. Ожог — красный, мокрый, с белыми краями. От ключицы до середины бицепса. Футболка оплавилась, прикипела к коже.
— Нормально? — спросил Филин.
— Рука онемела. Пальцы двигаются. — Гром показал правой — сжал кулак, разжал. Медленно, но двигались. — Нормально.
Филин сел рядом. Достал аптечку. Бинт, антисептик. Руки — быстрые, привычные. Залил ожог. Гром дёрнулся — один раз, коротко. Промолчал.
Нунан стоял, и колени подрагивали, и он смотрел на свои руки — пальцы мелко тряслись, и он ждал, пока перестанут, а они не переставали. Волосы на предплечьях всё ещё торчали. Запах озона не уходил — сухой, жёсткий, как от горелой проводки.
— Раньше тут не было, — сказал Лещ. Блокнот — когда достал, Нунан не заметил. Карандашом — быстро, коротко — пометил что-то. Убрал.
— Выброс три дня назад, — сказал Нунан. — Сместилось.
Вернулись к костру. Молча, ботинки чавкали. Филин рядом с Громом, в полшага, как после каждой опасности. Гром не отстранялся.
У огня — тише. Гитара молчала, парень спал. Угли красные, жар низкий. Половина людей уже лежала.
Филин сел. Потёр ладони — верёвка обожгла. Посмотрел на Грома, на Лёща, на Нунана.
— Утром перевяжу, — сказал он тихо. — Мазь ещё есть.
Никто не ответил.
Нунан лёг. Рюкзак под головой, автомат под рукой, ботинки носками к выходу. Привычка. Над головой — небо. Затянутое, глухое. Серая муть, подсвеченная снизу угольным красным.
Колени ныли — привычно, тупо, как перед дождём. Суставы. Три года в Зоне. Ерунда. Завтра пройдёт. Или не пройдёт, и это тоже ерунда.
Закрыл глаза. Далёкий вой. Треск угля. Чьё-то дыхание.
Уснул.
Запах — зола, сырость, холодное железо.
Нунан открыл глаза. Небо серое, низкое, рваное. Костёр догорел. Угли тлели красным, белый пепел по краям.
Люди поднимались. Кашель, звяканье котелков. Бородатый сидел на бревне, завязывал ботинки. Парень с гитарой скатывал спальник.
У крайнего бревна молча стояли двое. Один — на корточках.
Подошёл.
Одиночка в выцветшей куртке — тот, что возился с рюкзаком вечером — лежал в спальнике. Лицо серое. Глаза закрыты. Рука вытянута, пальцы скрюченные.
Тот, что на корточках, расстегнул рюкзак мёртвого. Достал контейнер — жестяной, дешёвый, с царапинами. Открыл. Вспышка. Бело-голубой кластер, потрескивает, искрит.
— Фонила всю ночь, — сказал он. — Контейнер — дерьмо. Пропускал.
Нунан посмотрел на мёртвого. Молодой, лет двадцать пять. Руки без перчаток. Ногти чистые.
— Знал кто-нибудь?
— Нет.
Бородатый подошёл. Постоял. Снял шапку, надел обратно.
— Так принято, — сказал он.
Ветер потянул с востока — холодный, сырой, с привкусом железа.
Патроны разделили. Тушёнку — две банки, по кругу. Нож с деревянной ручкой забрал бородатый. Автомат — потёртый, но рабочий — кто-то из дальних, молча. Зажигалку не взял никто. Контейнер со вспышкой Лещ осмотрел, повертел. Поставил. Взял другой — пузырь в свинцовом футляре, плотном. Убрал в рюкзак.
Филин стоял рядом. Смотрел на вспышку в жестяном контейнере. На рюкзак. Секунда. Взгляд — на Лёща, который убирал пузырь. Обратно на рюкзак.
Отвернулся.
Лещ протянул ему долю — банку тушёнки и запасной магазин. Филин взял. Убрал, застегнул молнию, подтянул лямки.
Мёртвого накрыли курткой. Лицо — чтобы не смотрело в небо. ПДА сняли — экран треснувший, последняя запись не открылась. Положили у бревна. Может, заберёт кто-нибудь. Может, нет.
Нунан поднял рюкзак. Лямки привычно. Вес правильный.
Уходили по одному — бородатый на восток, парень с гитарой за ним. Костыль захромал на юг, трость стучала по камням.
Шило свернул брезент, сунул протезом в мешок. Оглядел место — пустое кострище, примятая трава, рюкзак у бревна. Положил сосновый обломок на угли. Не для мёртвого. Для того, кто придёт следующим.
— Удачной охоты, сталкер, — сказал он. Не оборачиваясь, никому конкретно. Ритуал.
Четвёрка пошла на север. Лещ — первый, Нунан — второй, Филин — третий, Гром замыкающий. Порядок тот же, что три года назад. Гром нёс правую руку осторожно, не размахивал. Бинт белел под курткой.
На гребне холма Нунан обернулся. На горизонте, у кромки леса — тёмные фигуры. Пять, шесть. Двигались рысцой, низко, вдоль опушки. Стая. Далеко — с километр, может, больше. Шли в другую сторону.
Нунан посмотрел и отвернулся.
То поле у Кордона. Ровное, тихое. Первый раз прошли пешком, посередине, как по тротуару. Через месяц там нашли три «карусели». Между ними — тропинка шириной в два шага. Та самая, по которой ходили.
Лещ бросал гайку каждые четыре шага. Подсумок — бросок — наблюдение — шаг. Автоматика.
Нунан шёл и думал о черве. Прозрачная палочка, ртутная нитка, сто пятьдесят тысяч долларов. Байка. Наверняка байка. Костыль выдавал по штуке за вечер, половина — придумана, вторая — переврана.
Сто пятьдесят тысяч.
Щурился. Небо давило. Серое, тяжёлое. Пахло мокрой землёй и ржавчиной. Впереди — Дикая территория, три часа до укрытия.
Ночь. Где-то капало — мерно, монотонно, в темноте за стеной.
Привал — бывший гараж, крыша провалена, стены держались. Костёр маленький, закрытый. Четверо.
Филин спал на боку, рюкзак под головой. Гром — на спине, руки на груди, дышал тихо. Нунан лежал у стены, закрыв глаза.
Не спал.
Шорох. Тихий, сухой. Карандаш по бумаге.
Приоткрыл глаза.
Лещ сидел у стены напротив. Фонарик — маленький, тусклый — зажат между коленями. Блокнот открыт. Карандаш двигался быстро, мелко. Лицо в жёлтом свете — сосредоточенное, спокойное.
Цифры. Или координаты. Отсюда не разобрать.
Нунан смотрел. Карандаш шуршал, не останавливаясь.
Лещ перевернул страницу.
Нунан закрыл глаза. Повернулся к стене.
Уснул.