Глава 12. Серые зубы
«Мы доплыли.» — надпись на днище перевёрнутой лодки, пляж острова Рейнеке
6 мая 2032 | День 5 после исхода
Локация: Японское море → остров Рейнеке
Температура: +24°C (ночь) → +30°C (день) | Штиль, влажность 90%
Угроза: неизвестно
Ресурсы: ПМ (2 обоймы), арбалет, нож, лопата, 14 бутылок спирта, еда на 2-3 дня, воды нет
Группа: 10 человек + кот Бади
00:17
Мотор работал ровно.
Это было единственное, за что держались. Звук мотора — монотонный, низкий, как пульс старого сердца. Дрн-дрн-дрн-дрн. Спиртовой выхлоп пах сладковатым, горелым. Волна плескала о борт — глок... глок... — и лодка покачивалась, словно кто-то баюкал.
Темнота.
Впереди — темнота. Позади — темнота. Справа — тусклый свет луны на воде. Слева — ничего. Небо и море слились в одно. Граница исчезла. Плыли внутри чёрного шара.
Антон держал курс. Поменял положение, хрустнуло колено. Нащупал компас — стрелка дрожала, курс юго-запад. Правильно. Наверное.
Надя обнимала Олю и Свету. Девочки не спали. Оля дрожала — двадцать четыре градуса, а дрожала. Света шевелила губами. Беззвучно. Молитва. Считалка. Пустота.
Алиса сидела на носу, ПМ на коленях. Глаза привыкли к темноте — различала контуры людей, блики воды. Ира рядом, считала бутылки со спиртом. Тринадцать. Нет, четырнадцать. Пересчитала. Четырнадцать.
Лена гладила Бади. Кот лежал на её коленях, уши прижаты, глаза открыты. Не спал. Не мяукал. Лежал и слушал.
Наташа сидела у левого борта. Спина прямая, ноги свешены за борт — в лодке тесно, десять человек в четырёхместной. Рука трогала шрам на шее. Привычка.
Марк сидел рядом с Катей. Солдатик в правом кулаке. Тёплый. После Берегового — тёплый значит хорошо.
— Солдатик молчит, — прошептал Марк.
— Хорошо это? — спросила Катя.
— Не знаю. Раньше молчал только один раз. Когда всё менялось.
Катя не рисовала — темно. Блокнот на коленях, карандаш за ухом. Последняя страница — остров с людьми, у которых перепонки между пальцами. Старалась не думать об этом рисунке.
Тишина.
Мотор. Волна. Дыхание десяти человек.
И глаза.
Марк обернулся. Они были там — в пенном следе за кормой. Десятки. Отблеск лунного света на мокрых зрачках. Не приближались. Не отставали. Плыли следом.
— Пап.
— Вижу, — сказал Антон. — Не смотри.
— Они не злые. Они ждут.
— Чего?
Марк промолчал. Солдатик тоже.
01:40
Наташа пересела. Ноги онемели — покалывало, затекли от часа над водой. Подтянула колени к груди, упёрлась спиной в борт.
На её место у борта сдвинулась Катя. Тоже тесно, тоже ноги некуда. Свесила ступни — вода щекотала пальцы. Тёплая. Странно тёплая для ночи.
Бади поднял голову. Уши встали.
— Кать, убери ноги, — сказала Лена.
— Почему?
— Убери.
Катя послушалась. Подтянула ноги. Посидела. Опять свесила — ребёнок, одиннадцать лет, вода приятная.
Бади зашипел. Спина дугой, шерсть дыбом.
Рывок.
Дёрнуло снизу — мгновенно, сильно. Катя ушла по бёдра за полсекунды. Рот открылся — воздух не успел стать криком.
Марк метнулся. Схватил запястье — мокрое, тонкое. Пальцы соскользнули. Солдатик выпал из разжавшегося кулака, беззвучно ушёл в чёрную воду.
— Сидеть! — заорал Антон. — Все сидеть!
Лодка кренилась. Вода через борт. Кто-то вцепился в борт. Кто-то в кого-то.
Вода сомкнулась. Блокнот плавал, перевернулся, утонул. Гладкая чёрная поверхность. Ни пузырей, ни звука.
Три секунды. Может, две.
Тишина.
Мотор. Волна.
Бади шипел не переставая. Когти впились в алюминий днища.
Антон считал головы. Десять было. Девять.
01:43
Три минуты. Или тридцать секунд. Или час.
Марк сидел, где сидел. Руки на коленях. Правый кулак сжат. В кулаке — ничего.
Лодка шла дальше. А что ещё.
Оля плакала в голос — тихо, по-щенячьи. Ира обняла сестру, прижала. Шептала что-то.
Надя дышала часто, мелко. Руки в кулаки, ногти в ладони. Смотрела на то место у борта, где сидела Катя. Мокрый алюминий. Капли.
Света поднялась. Медленно, как во сне. Лодка качнулась.
— Сядь, — сказал Антон.
Не слышала. Стояла и смотрела в воду. Глаза пустые.
— В море тепло, — прошептала. — Он говорил. В море нет боли.
— Света, сядь! — Алиса дёрнула за руку.
Света села. Или её посадили. Губы шевелились.
Наташа придвинулась к борту. Тесно, просто двигалась. Или не просто. Рука на шраме.
Бади зашипел снова. Громче.
Рывок. Второй.
Справа — Света. Дёрнуло снизу, через борт, и она ушла так быстро, что Ира, тянувшаяся к ней, схватила воздух. Плеск. Бульк. Тишина.
И сразу — слева. Наташа. Тише. Почти без звука. Соскользнула. Или потянули. Не кричала. Не хваталась.
Два всплеска. Два круга на чёрной воде. Лунный свет на расходящихся волнах.
Семеро.
Бади замолчал. Прижал уши. Лёг на днище, вжался в алюминий.
Глаза за кормой — исчезли. Ни одного. Пенный след пуст. Чёрная вода, лунная дорожка.
Море успокоилось.
— Семь, — сказала Надя. Голос ровный, будто считала тарелки к ужину. — Нас семь.
Никто не ответил.
Антон держал курс. Белые костяшки на руле. Челюсть сжата. Смотрел вперёд. Только вперёд. Обернуться — увидеть лицо сына. Не сейчас.
Мотор работал.
Волна плескала.
03:20
Марк не двигался два часа.
Сидел на дне лодки, среди чужих ног, среди мокрых пятен, среди тишины. Правый кулак сжат. Разжимал. Сжимал. Разжимал.
Ни тёплого. Ни холодного. Пальцы в пальцы. Кожа в кожу. Своя.
Раньше, когда солдатик молчал, — страшно. Теперь солдатика нет. И страха нет. Пустота — гладкая, как вода, которая забрала Катю. Гладкое дно без дна.
Катя знала. Рисовала правду. Карандаш сам. Но карандаш утонул вместе с блокнотом. Вместе с ней.
Надя подсела. Положила руку на плечо.
— Малыш.
Молчание.
— Марк.
— Слышу, мам. Просто тихо внутри.
Надя прижала его к себе. Он был маленький. Одиннадцать лет, худые руки, острые лопатки. Пах морской солью и мокрым алюминием. Ребёнок.
Алиса сидела рядом. Молча. Потом достала блокнот — свой, не Катин. Открыла, закрыла. Нечего записывать. Кроме цифр.
Десять минус три.
04:50
Рассвет шёл медленно.
Не как свет — как запах. Сначала воздух изменился. Сырость. Водоросли. Что-то гнилое, тяжёлое — дохнуло из темноты. Земля близко.
Потом серое — не цвет, а состояние. Море из чёрного стало серым. Небо тоже. Между ними — туман.
Из тумана проступили скалы.
Серые. Острые. Торчали из воды, как зубы из десны — неровные, щербатые, с прожилками белого кварца. Два главных клыка по бокам входа в бухту. Между ними — узкий пролив. Волна билась о камень, пена ложилась на серое.
Серые зубы.
— Сколько лодок, — сказала Алиса.
На скалах, между камнями, у воды — обломки. Деревянные доски. Кусок надувной лодки — оранжевый, сдутый, полощется на волне. Вёсла, обломанные пополам. Обрывок паруса на куске мачты. Пластиковые канистры. Детский спасательный жилет — жёлтый, маленький, на пятилетнего.
Кто-то уже плыл сюда. Тоже верил.
Запах менялся. Соль — водоросли — гниль — сладковатое, тошнотворное. Надя прикрыла нос. Ира отвернулась.
Антон направил лодку между клыками. Узко. Борт скрипнул о камень — металл по камню, зубная боль в ушах. Прошли.
Бухта.
Серая вода, неподвижная, как олово. Туман белыми клочьями на поверхности. Берег — галька, тёмная, мокрая.
Тишина.
Ни птиц. Ни насекомых. Ни волны — бухта закрыта. Только капли с весла — кап... кап... — и дыхание семерых.
— Я не вижу их, — сказала Лена.
— Кого?
— Тех, кого Катя рисовала. С перепонками. Никого нет.
Антон выключил мотор. Тишина стала полной.
05:30
Лодка ткнулась в гальку. Хруст. Антон перешагнул через борт, ноги по щиколотку в воде. Тёплая. Мягкое дно — песок и мелкие камни.
Потянул лодку на берег. Алиса спрыгнула, помогла. Вместе вытащили «Прогресс-4» на гальку.
Запах ударил. Сладковатая гниль — густая, тяжёлая. Антон задышал ртом.
Тела.
Первое — в десяти шагах от воды. Скелет в остатках камуфляжа. Берцы на костях, череп повёрнут к морю. Год, может два. Белые кости. Чистые — что-то обгрызло.
Второе — дальше, у перевёрнутой лодки. Вздутое, серое. Недели. Джинсы, футболка с надписью. Лицо... лица не было.
Третье. Четвёртое. Шестое. Десятое.
Десятки. Разной степени мёртвости. Кости в тряпках. Серые раздутые тела. Кто-то обнимался — два скелета, руки переплетены. Кто-то полз к воде — борозда в гальке, в конце борозды — тело.
Все плыли сюда. Все верили. Все мертвы.
Надя вышла из лодки. Посмотрела. Обернулась.
— Не выходите пока.
— Надь, — сказал Антон.
— Оле не надо это видеть.
— Оля видела хуже, — сказала Ира тихо.
Оля вышла. Посмотрела. Губы задрожали, глаза наполнились. Не заплакала. Отвернулась. Прижала кулаки к бёдрам и стояла — спиной к мёртвым, лицом к морю.
Бади выпрыгнул из лодки, обнюхал гальку. Фыркнул. Отошёл от ближайшего тела. Сел, поджал лапы.
Алиса шла по берегу. Считала. Лодки: деревянная, разбита о скалу. Надувная оранжевая — сдутая. Моторная, похожая на их «Прогресс», — перевёрнута, на днище чёрным маркером: «Мы доплыли».
Заглянула под днище. Два скелета. Маленькие.
Отвернулась. Три вдоха. Открыла глаза.
— Пап.
— Что, Ись?
— Тут нет никого. Живого.
Антон стоял на гальке. Под ногами — осколок кости.
Лена вынесла из лодки вещи. Рюкзак, арбалет, лопата, бутылки. Привычка — разгрузить, разложить, подготовить. Руки делают, голова отключается.
— Нужна вода, — сказала она. — У нас нет воды.
Все знали.
07:00
Разведка.
Антон, Алиса, Ира. Остальные на берегу. Надя и Лена — лагерь. Оля — при них.
Марк сидел в лодке. Не вышел. Бади рядом, на горячем днище.
— Марк, — позвала Надя.
— Я тут, мам. Просто посижу.
Не посмотрел на берег. Не поднял правую руку.
Трое пошли вглубь.
Тропинка от пляжа — натоптанная, но давно. Трава сквозь камни, бурая от жары. Деревья сухие, скрюченные, листья облетели. В Приморье раньше было зелено в мае. Теперь — бурое, жёлтое, высохшее.
Запах изменился. На берегу — гниль тел. Здесь — ничего. Сухая пыль, нагретый камень. Отсутствие запаха. Отсутствие жизни.
Посёлок начался через двести метров.
Дома. Одноэтажные, деревянные, шиферные крыши. Те самые дома, в которых тридцать первого декабря двадцать шестого все погибли за восемнадцать секунд. Минус семьдесят три. Стены не спасли.
Кто-то пришёл потом. Следы обживания: огород — грядки одичали, ботва сплелась в жёлтые узлы. Заколоченные окна. Самодельная печка из бочки, труба в стену. А потом — следы конца. Разбитая посуда. Бурые пятна на стенах. Царапины на дверном косяке — длинные, глубокие, как от ногтей.
Ветер в окнах без стёкол. Скрип двери на одной петле.
Алиса проверяла дома. Быстро, методично — вошла, осмотрела, вышла. Третий. Пятый. Седьмой.
Пусто.
— Колодец, — сказала Ира.
Старый, каменный, деревянный ворот. Ведро на цепи — ржавое. Ира покрутила, цепь загремела. Ведро ударилось о дно. Сухое. Антон наклонился, чиркнул зажигалкой. Камни внизу. Ни капли.
Второй колодец. Вода была. Мутная, бурая. Антон зачерпнул, понюхал. Попробовал кончиком языка.
— Солёная. Море просочилось.
— Третий?
— Смотри.
Впереди — навес между двумя домами. Под навесом — бочка. Пластиковая, двести литров. Для дождевой воды. Крышка закрыта. Антон ускорил шаг.
— Стой! — Алиса.
Замер. Посмотрел вниз.
Проволока. Тонкая, ржавая, натянута между камнями. Десять сантиметров от земли. Растяжка.
— Ловушки ставили, — выдохнул Антон.
Перешагнул. Высоко, осторожно.
Ира следом. Посмотрела на проволоку. Перешагнула.
Шаг.
Хруст. Скрежет. Треск ржавого металла.
Челюсти капкана сомкнулись на ноге — выше щиколотки, где штанина задралась. Старый, охотничий. Кто-то закопал его рядом с бочкой. Проволока была обманкой — смотришь на неё, а капкан в земле.
Ира закричала.
Упала. Руки в гальку. Нога в капкане — зубья через кожу, через мышцу. Кровь сразу, тёмная.
— Тихо! — Алиса на коленях, руки на капкан. — Пап, помоги!
Антон навалился. Пружина ржавая, поддавалась тяжело. Скрежет. Ира стонала сквозь зубы — тихо, по-собачьи.
Разжали. Вытащили ногу. Рана глубокая — два полукруга зубьев в плоти. Ира пошевелила стопой. Пальцы — да. Встать — нет.
Алиса сняла рубашку, под ней майка. Перемотала ногу. Ткань пропиталась сразу.
— Идти можешь?
— Нет.
Антон открыл бочку. Заглянул.
Пусто. На дне — серый налёт и дохлая крыса. Маленькая, обычная. Утонула давно — высохла вместе с водой.
— Воды нет, — сказал он.
Ира смотрела на свою ногу. Кровь сквозь повязку, на камни. Кап... кап...
09:30
Нашли что-то вроде склада. Одноэтажное кирпичное здание — широкое, окна большие. Вывеска упала, буквы не разобрать. Дверь железная, приоткрыта.
Алиса заглянула. Полки, большей частью пустые. Банки с краской, олифа. Хозяйственный. Или рыболовецкий — в углу ящик с надписью «Сети ставные, 100 м». Верёвка, моток проволоки.
— Посмотри, — позвала Антона.
Вошёл. Ира осталась снаружи, у стены, нога вытянута. Кровотечение замедлилось.
Потолок — бетонная плита на балках. Стены кирпич. Трещина от окна до потолка — длинная, кривая.
— Шаткое, — сказал Антон.
— Но крыша есть...
Оля.
Маленькая фигурка на тропинке между брошенными домами. Шла от берега. Одна — ушла тихо, пока Надя с Леной разбирали вещи у лодки.
— Оля! — крикнула Алиса.
Подошла. Серое лицо, опухшие глаза.
— Мне страшно на берегу. Там мертвецы.
— Подожди тут, — сказал Антон.
Оля вошла. Встала у стены, под окном. Антон полез на ящики — проверить верхние полки.
Треск.
Не сразу громкий — сначала тихий, как ломают сухарь. Потом громче. Балка ближе к окну, над трещиной — прогнулась. Шов между плитой и стеной раскрылся.
Антон увидел раньше, чем услышал.
— Оля, отойди!
Замерла. Ноги приросли.
Два шага. Оттолкнул — сильно, она отлетела к стеллажу, ударилась спиной, вскрикнула.
Потолок рухнул.
Не весь — кусок. Плита, балка, кирпичи. На то место, где стояла Оля.
На Антона.
Удар в плечо и спину. Упал. Колено в бетон. Что-то хрустнуло — не кость, мышца или связка. Кирпичи сверху — тук-тук-тук — крупный град.
Пыль. Крошка в глазах. Кашель.
— Папа! — Алиса рядом, разгребает. — Пап!
Лежал на боку. Левая рука придавлена балкой. Не сломана — придавлена. Плечо... Попробовал пошевелить. Белая боль. Но рука двигалась.
— Жив. Подними балку.
Алиса упёрлась. Мышцы на тонких жилистых руках. Балка не двигалась. Ногой упёрлась. Сдвинула. Антон выдернул руку.
Сел. Плечо распухало на глазах. Спина — больно дышать. Ребро? Колено — содрана кожа, кровь. Голова цела.
Оля — у стеллажа, куда отбросило. Целая. Ни царапины.
— Дядя Антон...
— Нормально.
Не нормально. Левая рука висела. Вывих или перелом — без рентгена не понять. Дышать больно, короткими вдохами. Рёбра.
Алиса помогла встать. Покачнулся. Устоял. Правая работала. Ноги работали.
— Уходим. Здание опасное.
Вышли. Ира смотрела снизу.
— Что случилось?
— Потолок. Папу придавило.
Алиса осмотрела плечо — опухоль, гематома.
— Вывих. Видела, как вправляют. Хуже не будет.
— Давай.
Взялась за руку. Антон сжал зубы. Рывок. Хруст. Мокрый, тяжёлый. Выдох — утробно, сквозь стиснутые челюсти.
— Лучше?
— Нет. Но двигается.
Алиса сделала перевязь — руку к телу. Антон встал. Левая в повязке, правая свободна.
Мог идти. Мог вести.
Наверное.
12:00
Вернулись на берег. Ира опиралась на Алису — хромала, стиснув зубы. Антон шёл рядом, здоровая рука на ПМ.
Лагерь у лодки. Надя и Лена натянули брезент между лодкой и камнем. Тень. Жара давила — тридцать, влажность, ни ветерка.
Инвентаризация.
ПМ, две обоймы. Арбалет, четыре болта. Нож. Лопата. Спирт — четырнадцать бутылок и остатки в баке. Тушёнка — три банки. Сухари — полпакета. Вяленая рыба — связка. Два дня. Три, если экономить.
Воды — нет.
— Колодцы сухие или солёные, — сказал Антон.
— Дождь, — сказала Лена. — Если пойдёт дождь...
— Влажность девяносто. Может пойти. Может нет.
— Значит, ждём?
— Ждём чего? — спросила Алиса.
Никто не ответил.
Марк сидел в лодке. По-прежнему. Бади рядом, на горячем алюминии, дышал часто.
— Выйди из лодки, — сказала Надя. — Солнце. Перегреешься.
Вылез. Медленно, как старик. Сел под брезент. Посмотрел на разложенные вещи.
— А Катин блокнот?
Надя не сразу ответила.
— Утонул, малыш.
Кивнул. Посмотрел на правую ладонь. Пальцы дрогнули.
14:00
Жара.
Тело знало — больше тридцати. Воздух густой, влажный, будто дышишь сквозь мокрую тряпку. Пот не высыхал — стекал и стекал. Соль на губах, соль на коже.
Жажда.
Без воды — двое суток. Может трое, если не двигаться. Дети — меньше. Жара ускоряет. Спирт нельзя — обезвоживает.
— Алиса, — сказал Антон. — Найди кастрюлю. Любую посуду.
Ушла. Вернулась через полчаса с алюминиевым тазом, кастрюлей без ручки и куском полиэтилена — мутным, рваным, но целым.
Дистиллятор. Кастрюлю на костёр, морская вода. Полиэтилен сверху, прижатый камнями. Камушек в центре — конденсат стекает в таз.
Кап.
Кап.
Кап.
Все смотрели. Гипноз.
За час — полстакана. Семь человек. Глоток каждому. Горький, тёплый, с привкусом пластика.
Но пресный.
— Мало, — сказала Лена.
— Мало.
16:00
Алиса нашла дом.
Третий с края, ближе к бухте. Маленький, бревенчатый, с провалившейся верандой. Стены целые. Крыша целая. Дверь на месте.
Внутри — комната. Печка-буржуйка. Стол, две скамейки. Окно выходит на море. На стене — календарь 2026 года. Декабрь. Тридцать первое обведено красным. «Новый год!!!» — детский почерк, три восклицательных.
Кто-то жил здесь в ту ночь. У кого-то были дети. Кто-то радовался.
Алиса проверила стены. Постучала — плотные, не гнилые. Крыша — шифер, потрескался, но держит. Печка — дымоход забит, прочистить можно.
— Пойдёт.
Перенесли Иру. Антон одной рукой, Алиса с другой стороны. Лена — вещи. Надя — еду. Оля помогала молча, носила что давали.
Марк вошёл последним. Стоял в дверях, смотрел на комнату. На календарь.
Бади вошёл, обнюхал углы. Запрыгнул на скамейку. Лёг. Свернулся. Закрыл глаза.
Впервые за пять дней — расслабился.
19:00
Костёр.
Алиса прочистила дымоход лопатой. Дрова — обломки забора, доски от веранды. Пять лет на жаре — сухие, вспыхнули как бумага. Буржуйка загудела, тяга есть. Дым вверх, не в комнату.
На плите — кастрюля с морской водой. Конденсат. Медленно.
Открыли банку тушёнки. Одну на семерых. Алиса резала ножом — мелко, чтобы каждому. Сухари поровну. Рыбу — на завтра.
Ели молча.
Соль, жир, хлебная крошка. Простая еда. Единственная еда.
Ира лежала на лавке, нога перевязана — Лена нашла простыню, разорвала на бинты. Кровотечение остановилось. Ступня опухла, посинела. Неделя. Если не инфекция.
Антон у стены. Рука в перевязи. Дышал мелко, осторожно. Рёбра ныли. Терпимо. Шесть лет назад — сорок километров по льду, минус пятьдесят, четверо детей. Было хуже. Или нет. Тогда знал, куда. Сейчас — нет.
Надя села рядом. Плечо к здоровому плечу.
— Тош.
— М?
— Что будем делать?
Смотрел на огонь. Языки пламени в чёрном зеве буржуйки.
— Утром решим.
— Утром будет так же. Воды нет. Еда кончится. Остров пустой.
— Утром решим, — повторил.
Лена у окна. Смотрела на море — серое в сумерках, неподвижное. За ним — материк. Крысы, утопленники. Позади — океан. Вокруг — остров, на котором все умерли до них.
Серые зубы сомкнулись.
21:00
Стемнело.
Костёр потрескивал. Огонь на лицах — семь лиц, оранжевых от пламени, с тёмными провалами глаз.
Бади на коленях у Лены. Мурлыкал. Впервые за дни — мурлыкал. Тепло, крыша, огонь. Для кота достаточно.
Оля уснула. Свернулась на полу, рука под головой. Маленькая, одиннадцать лет, острые скулы. Дышала ровно. Ира рядом — глаза закрыты, рука на сестре.
Алиса у двери. ПМ на коленях. Караулила. Кто-то должен не спать.
Открыла блокнот. Записала:
«6 мая. Мы на острове. Нас 7 + Бади. Потери: Катя, Света, Наташа — море. Папа ранен (плечо, рёбра). Ира — капкан (нога). Воды нет. Еда на 2 дня. Остров мёртвый.»
Закрыла. Убрала карандаш.
Надя накрыла Олю курткой. Поправила волосы — убрала пряди с лица. Привычка. Все дети её. Родные, приёмные, подобранные. Все.
Антон смотрел в огонь. Здоровой рукой подкладывал доски. Пламя жрало дерево, плевалось искрами.
Шесть лет назад вёл четверых детей и жену сорок километров по льду. Знал, куда. Ошибся — но знал. Теперь — не знал.
Позади — материк, который убивает. Впереди — океан, который убивает. Здесь — остров, который убивает медленно. Жаждой, жарой, обрушением, ржавыми капканами. Остров, где до них все тоже думали, что спаслись.
Некуда вести.
Впервые — некуда.
22:30
Марк сидел в углу. Колени к груди, руки обхватили.
Не плакал. Слёзы кончились где-то между фермой и этой комнатой. Или не начинались.
Катя. Пальцы скользят из пальцев. Глаза белые. Рот открыт. Тишина.
Солдатик. Тёплый пластик — мокрый — ушёл в чёрную воду. Без звука.
Раньше солдатик говорил. Не словами — ощущениями. Тепло — хорошо. Холод — плохо. Падает — опасность. Стоит — можно идти. Шесть лет. С того нового года, когда впервые сказал: «Лёд не любит громких слов».
Теперь — тихо. Ни голоса, ни шума, ни своего, ни чужого. Как радио, которое выключили. Щелчок — и пустота.
Просто мальчик. Одиннадцать лет. Худой, с облупленным носом, с грязными руками. Пустой кулак.
Надя подсела. Не обняла — просто рядом. Плечо к плечу.
— Я больше не слышу.
— Что?
— Ничего. Совсем. Раньше хоть что-то было — шум. А теперь выключили.
Погладила по голове. Волосы жёсткие от соли.
— Может, это хорошо.
— Может.
Костёр трещал. Угли оседали.
— Мам.
— Да.
— Катя рисовала остров. Людей на берегу. С перепонками.
— Помню.
— Людей нет. Только мёртвые.
— Да.
— Значит, карандаш ошибся?
Надя помолчала.
— Может, ошибся.
Марк раскрыл ладонь. Линии детские, неглубокие. Грязь в складках. Мозоль — там, где солдатик упирался в основание большого пальца. Шесть лет, каждый день. Мозоль осталась. Солдатик — нет.
— Пап.
Антон обернулся.
— У тебя бывает, что не знаешь, куда идти?
Огонь. Тени. Детское лицо.
— Бывает.
— И что делаешь?
— Встаю утром. И иду.
Марк кивнул. Прижался к маме. Закрыл глаза.
Ночь.
Семеро в доме на вымершем острове. Костёр догорал — угли красные, пепел серый. Тепло. Крыша. Стены. Спины прикрыты.
Бади мурлыкал на коленях у Лены. Лена спала сидя, голова на плече у Оли. Ира на лавке — щека на ладони, глаза закрыты. Рука на сестре.
Алиса не спала. Глаза на двери. Огонь в зрачках — две маленькие точки. Думала о Кате, которая рисовала правду. О Свете, которая шептала молитвы. О Наташе, которая трогала шрам. О тех, кто приплыл раньше и лежал на пляже лицом к морю, которое обещало спасение.
Антон и Надя у стены. Его голова на её плече. Её рука на его здоровой руке. Спали. Или не спали — просто закрыли глаза.
Марк в углу. Свернулся. Дышал ровно. Правый кулак прижат к груди.
Пустой.
За стеной — ночь. За ночью — море. За морем — ничего.
На пляже лежали мёртвые. Лунный свет на костях, на обломках лодок. На днище перевёрнутого «Прогресса» — надпись: «Мы доплыли».
Они тоже доплыли.
Дальше — скалы. Серые зубы на входе в бухту.
Где-то далеко — на другом берегу страны, на песчаной отмели реки Ангары — четырёхлетний мальчик лежал на боку. Палец шевельнулся. Или не шевельнулся. Ночь, и некому увидеть.
Прилив поднимался. Вода лизала гальку — тихо, терпеливо. Подбиралась к лодкам, к телам, к обломкам. Забирала по миллиметру.
Ветер нёс соль.
🦷🦷🦷