Глава 11. Ангара
«Ангара помнит всех. Она никуда не торопится.» — Надпись на опоре взорванного моста, Братск, 2029
5 мая 2032 | День 1888 катастрофы
Локация: Река Ангара, предгорья Восточных Саян
Температура: +28°C | Безветренно, сумерки
Угроза: Крушение → вода → крысы
Ресурсы: Пистолет (4 патрона), обрез (2 патрона)
Группа: 10 человек — Анна (37), Сара (43, рана на плече), Артём (21), Лена (27), Ваня-подросток (13), Максим (4), Петя (10, ранен), Маша (12), Близнец (8), Ваня-сирота (5)
20:28
Свист.
Только свист. Воздух в растяжках, в раскосах, в дырах обшивки. Тонкий, равнодушный. Будто кто-то дует в горлышко пустой бутылки.
Анна считала.
Раз. Два. Три.
Альтиметр — триста. Скорость падает. Нос опущен на семь градусов. Нет тяги. Нет запаса высоты. Есть только инерция и вес.
Четыре. Пять.
Ангара внизу — широкая, тёмная, в розовом отсвете заката. На перекатах — белые пятна. Льдины? В мае? Нет. Камни. Валуны. И течение — видно по ряби, по полосам пены. Быстрое.
Шесть. Семь.
Руки на штурвале. Пальцы белые. Рёбра ноют от ремня. Запах — ил, мокрый камень, и ещё сладковатое, едкое — суррогат из разбитых баков сочится по фюзеляжу.
В «Союзе» было проще. Парашют, программа, ЦУП в наушниках. Тогда тоже вода. Тоже скорость. Но тогда — двести инженеров считали за неё.
Сейчас — никого.
— Держитесь! — голос Артёма из салона. Хлопанье ремней. Кто-то кричит — Лена? Скрип верёвок — привязывают детей к сиденьям. Маша — последняя. Лена тянулась к ней с верёвкой.
Максим. Тихий голос, почти неслышный за свистом:
— Железная птица устала. Она хочет спать.
Восемь.
Ангара ближе. Скалы по берегам — чёрные зубья. Сосны на обрыве. Розовая полоса на горизонте. Красиво. Не думать об этом.
Девять.
Угол. Скорость. Нос вверх — чуть, на два градуса. Не больше. Задрать — сорвётся в штопор. Опустить — воткнётся.
Десять.
Удар.
Левый поплавок — если ещё был поплавок — зацепил камень. Скрежет. Самолёт развернуло. Крыло хрустнуло, как сухая ветка. Анну бросило на штурвал. Рёбра. Вспышка.
Второй удар. Фюзеляж — в воду. Плашмя. Стекло кабины лопнуло. Ледяная вода ударила в лицо. В рот. В нос. Вкус железа и ила.
Хруст металла. Стон. Визг заклёпок. Фюзеляж разламывался по шву — задняя часть отрывалась, будто кто-то рвал консервную банку.
Крики. Всплеск. Бульканье. Детский вопль — оборвался.
Анна вцепилась в штурвал. Вода по грудь. Поднимается. Ноги — уже не чувствует. Шесть градусов. Может, восемь. Шок. Перехватило дыхание.
Через разбитое стекло — небо. Розовое. Тихое.
Кабина заваливалась набок.
Обернулась. Перегородки больше нет. Салон — месиво из металла, воды, тел. Маша лежала у переборки. Лицом вниз. Неподвижно. Голова — под неправильным углом. Незакреплённая. Удар о металл.
Рядом — пустое место. Ваня-сирота. Секунду назад спал на коленях у Сары. Сейчас — пролом в обшивке, рваные края. Вода. Темнота.
Сара кричала. По-английски, по-русски, всё вместе. Плечо — красное. Рана открылась.
— Все из самолёта! — Анна выдавила из горла. — К берегу! Все к берегу!
20:31
Вода.
Артём отстегнулся. Пальцы не слушались — мокрые, скользкие, онемевшие. Ремень поддался. Вода уже по пояс. По грудь. Фюзеляж тонул, задранный хвостом вверх, и вода заливала через разломы — чёрная, ледяная, пахнущая илом и мокрым камнем.
Максим.
Артём нашёл его на ощупь. Маленькое тело. Тёплое. Живое. Мальчик не кричал. Молча вцепился в куртку, прижался.
— Держись, — сказал Артём. — Не отпускай.
Рядом — Лена. Тянула Ваню-подростка через разрыв обшивки. Парень хрипел, кашлял водой. Ладони — содраны до мяса.
Петя не мог встать. Раненая нога. Близнец тащил его за воротник. Восьмилетний — тридцатикилограммового. Тащил и молчал.
Анна вылезала из кабины через разбитое стекло. Лицо — в крови. Порезы от осколков. Левая рука прижата к рёбрам.
— К берегу! Плывите к берегу!
Течение подхватило сразу. Ангара не спрашивала разрешения. Несла — быстро, равнодушно, как несёт мусор и брёвна. Артём грёб одной рукой. Второй — Максим. Двадцать килограммов. Течение — три метра в секунду. Берег — тёмная полоса в сорока метрах.
Волна.
Не большая — обычная речная волна от переката. Но хватило. Максим дёрнулся. Вода залила лицо. Мальчик оттолкнулся — и выскользнул.
Пальцы Артёма схватили пустоту.
Маленькое тело — в потоке. На секунду — макушка. Тёмные волосы. Кулачок правый над водой.
И течение забрало.
Артём нырнул. Открыл глаза — темнота. Ничего. Ледяная вода, давящая на виски, на грудь, на лёгкие. Руки — вперёд, в стороны, вниз. Пусто. Пусто. Пусто.
Вынырнул. Глотнул воздуха. Закашлялся.
Максим.
Снова нырнул. Глубже. Дно — камни, ил, что-то скользкое. Ощупал. Водоросли. Палка. Камень. Не мальчик.
Максим. Максим. Максим.
Пустые руки.
Как тогда. Горячая вода. Сорок пять градусов. Максим-старший — сепсис, день седьмой. Руки пустые. Могила в растрескавшейся глине. Две недели молчания.
Снова.
— Артём! — голос Лены. Далёкий, будто из-под воды. — К берегу! Артём!
Она схватила его за руку. Потянула. Он дёрнулся — обратно, в темноту, в течение.
— Его нет, — Лена держала крепко. Маленькая, двадцать семь, а хватка — как у Максима-старшего. — Артём. Его нет. Плыви.
Позади — всплеск. Близнец вырвался от Пети, нырнул. Искал Машу. Не знал, что мёртвая. Нырял снова и снова. Маленькое тело, белая майка в тёмной воде.
Не всплыл.
Петя кричал. Течение тащило его — раненая нога бесполезна, руки слабели. Ваня-подросток держал, тянул к берегу. Не хватало сил. Петя — тяжёлый, мокрый, ватный.
— Отпусти, — сказал Петя. Тихо. Спокойно. Десять лет, а голос — будто старика. — Плыви. Отпусти.
Пальцы Вани разжались.
Течение унесло Петю за поворот. Без крика, без всплеска. Просто — унесло.
Артём плыл к берегу. Лена рядом. Одна рука гребла, вторая — пустая. Пустая. Жетон под мокрой курткой врезался в кожу.
Он больше не нырял.
20:52
Берег.
Галька под ладонями. Мокрый песок. Камни — холодные, скользкие от водорослей. Наверху обрыва — сосны. Чёрные силуэты на догорающем небе.
Анна считала.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Десять было. Пять осталось.
Она сидела на мокрых камнях, прижав руку к рёбрам. Каждый вдох — иголки. Сломаны? Трещины? Без разницы. Дышать — больно. Не дышать — нельзя.
Сара рядом. Плечо — мокрое, тёмное. Кровь или вода — не разобрать в сумерках. Хрипела при дыхании. Переохлаждение. Сорок три года, рана, ледяная вода. Плохая комбинация.
Ваня-подросток сидел на корточках у кромки воды. Содранные ладони. Целый. Тринадцать лет — и лицо старика.
Лена выжимала воду из куртки. Дрожала. Зубы стучали.
Артём стоял по колено в воде. Смотрел вниз по течению. В темноту.
— Артём, — позвала Лена.
Не обернулся.
— Артём.
Он шагнул глубже. По пояс. Течение толкнуло.
Лена вскочила, вошла в воду, схватила за локоть.
— Его нет. Артём. Его нет.
Он вышел из воды. Сел на гальку. Посмотрел на руки.
Пустые.
В кармане — жетон. Мокрый алюминий. «Я больше не боюсь». Сжал. Пальцы белые.
Тишина.
Плеск воды. Тяжёлое дыхание. Стук зубов. Капание — с одежды, с волос, с обрыва.
— Look at the stars, Anna.
Сара. Тихо, по-английски. Лежала на спине, на мокрых камнях. Смотрела вверх.
Звёзды. Первые — появились, пока они выбирались из воды. Теперь — десятки. Ясная ночь. Без луны. Небо — чёрное, глубокое. Звёзды — яркие, будто ближе, чем обычно.
— Same stars, — прошептала Сара. — Same ones. Wéi Lín used to say — you can't be lonely if you see the stars.
Анна легла рядом. Камни впивались в спину. Рёбра горели. Но звёзды — да. Те самые. Шесть лет назад она видела их без атмосферы, голые, немигающие. А теперь — мерцают. Живые.
Где-то там, может быть, ещё ползла точка МКС. Или уже нет. Шесть лет — достаточно, чтобы орбита деградировала.
— Пусто, — сказала Анна. По-русски. Не про звёзды.
Ваня достал обрез. Переломил. Два патрона. Мокрые. Понюхал. Вставил обратно. Щёлкнул.
— Должны сработать, — сказал. Голос ровный.
Артём нащупал кобуру. Пистолет на месте. Мокрый. Вытащил магазин, пересчитал. Четыре.
Лена подтянула колени к груди. Смотрела на реку. Обломок крыла проплыл мимо. Медленно. Белый в темноте.
Минута.
Две.
Тишина. Река. Звёзды. Дыхание.
Потом — звук.
Тихий. Сначала — будто кто-то точит нож о камень. Далеко. Наверху, за соснами. Едва различимый за плеском воды.
Потом громче.
Шуршание. Тысячи маленьких когтей по камням.
Артём поднял голову. Лена замерла. Ваня перехватил обрез.
С обрыва. Из-за сосен. Из темноты между стволами.
Красные точки. Две, четыре, десять, сто. Как угли разворошённого костра. Мелкие, парные, неподвижные.
Потом — двинулись.
21:08
Запах пришёл раньше, чем звук стал невыносимым. Мокрая шерсть. Мускус. Кислое — будто скисшее молоко, только гуще, тяжелее. Запах тысячи тел. Запах голода.
Анна встала. Рёбра хрустнули. Сжала зубы.
— Спиной к спине! — скомандовала. Тот же голос. Центральный модуль МКС, перепад давления, трещина в обшивке. Тот же голос — «Всем в скафандры. Это не учения.» — Кругом! Встали!
Пятеро. Спина к спине. Круг.
Сара поднялась с камней. Одна рука рабочая — правая. Левое плечо — не двигалось. Подобрала палку. Корягу, вынесенную на берег. Мокрую, тяжёлую.
Артём — пистолет в правой. Четыре патрона. Левая — свободна. За поясом — ничего. Камень под ногой — подобрал, сунул в карман.
Лена — ничего. Руки. Подобрала камень с ладонь.
Ваня — обрез. Два патрона. Приклад — дерево, тяжёлое.
Шуршание стало стеной звука. Не отдельные когти — сплошной гул, будто река вышла из берегов. Но эта река текла сверху, с обрыва, между сосен, по камням.
Красные точки заполнили темноту. Сотни. Тысячи. Берег — от воды до обрыва, от сосен до сосен. Серая масса текла вниз, обтекая валуны, заполняя щели между камнями. Не масса — река. Не река — прилив. Густой, равнодушный, голодный.
Первая добежала. Размером с кошку. Мокрая шерсть. Глаза — два красных огонька. Прыгнула.
Сара ударила палкой. Крыса отлетела, врезалась в камни. Не встала.
Вторая. Третья. Пятая. Десятая.
Сара пела.
Тихо. Себе под нос. «Мо Ли Хуа». Вэй Лин пел эту песню в модуле Destiny, когда чинил фильтры CO2. Третий месяц на станции. Все ещё были живы. Все ещё верили, что вернутся.
«Мо ли хуа, мо ли хуа...»
Палка в правой руке. Удар. Удар. Удар. Левая висела плетью — плечо не держало.
Крысы лезли. По камням, по ногам, по спинам мёртвых крыс. Зубы, когти, вес серых тел. Сара сбросила двух с бедра. Одну раздавила ногой. Палка сломалась.
Громче. Песня — громче. Голос срывался, хрипел, но не умолкал.
«Мо ли хуа, мо ли хуа...»
Упала на колено. Крыса на плече — том самом, раненом. Зубы в повязке. Сара не крикнула. Подняла голову. Вверх. На звёзды.
Там — точка. Маленькая, яркая, ползущая по чёрному небу. МКС? Спутник? Самолёт? Неважно.
— There, — прошептала. — Home.
Упала.
Анна видела. Не крикнула. Челюсть свело. Хруст.
Камень в руке — ударила крысу. Точно в череп. Космонавт умеет работать в условиях, когда тело отказывает. Арктические учения 2019 года. «Иногда попытка спасти всех убивает всех.» Сейчас — некого спасать. Можно только драться.
Подобрала корягу. Тяжёлая, узловатая. Обеими руками — рёбра взорвались болью. Удар. Ещё. Ещё.
— Ближе! — крикнула. — Не расходиться!
Крысы лезли по ногам. Когти рвали штанины. Зубы — в ткань, в кожу, в мышцу. Анна сбросила одну рукой. Вторую раздавила ботинком. Третью — ударила корягой.
Десятая.
Двадцатая.
Рёбра больше не болели. Или болели так сильно, что перестали существовать. Только руки. Только коряга. Только удар за ударом.
Серёжа.
Мысль — коротко, между ударами. Серёжа. Шестнадцать. Любит физику. Хотел стать космонавтом. Хотел. Если ты где-то есть. Мама дралась до конца.
Ноги подогнулись. Крысы облепили — от щиколоток до колен. Тяжёлые, мокрые, тёплые. Анна упала на колено. Встала. Ударила. Упала снова.
Больше не встала.
Лена стояла перед Ваней. Спиной к нему. Руки — пустые, исцарапанные, в крови.
Крыса прыгнула ей в грудь. Лена схватила — голыми руками, за загривок — и швырнула в темноту. Вторую — ногой. Третью — камнем. Пять лет рядом с ними. Знала, как устроены их челюсти. Знала силу укуса. Знала, что перегрызают стальной провод за двенадцать минут. Знала, что это конец.
Но стояла.
— Ты что помирать собрался! — крикнула назад, Ване, который замешкался. — Стреляй давай!
Крысы лезли по рукам. Зубы — в предплечья, в запястья. Лена отдирала их и швыряла. Каждую. По одной.
Ваня стрелял за её спиной. Два выстрела. Два. Оба мокрых патрона сработали.
Лена упала, когда крысы добрались до горла. Упала на Ваню. Накрыла собой.
Ваня выбрался из-под неё. Обрез — пустой. Перехватил за ствол. Приклад — тяжёлый, ореховый. Бил. По серым телам, по красным глазам, по визжащей массе.
Приклад раскололся.
Кулаки. Тринадцать лет. Содранные ладони. Костяшки — в крысиной крови. Бил и кричал. Не слова — звук. Ярость, чистая, без примеси.
Упал.
Артём стрелял.
Первый выстрел — крыса на плече Лены. Мимо. Нет — попал. Крыса дёрнулась, отвалилась.
Второй — в гущу. Визг. Отхлынули на секунду. На секунду.
Третий. Четвёртый. Пусто. Магазин. Щелчок.
Пистолет перехватил за ствол. Бил рукояткой. Как кистенём. Тяжёлый ПМ — хорошее оружие, когда патронов нет.
Видел, как упала Сара. Видел, как упала Анна. Видел Лену — над Ваней, как щит. Видел Ваню — кулаки, крик, тишина.
Один.
Как тогда. У могилы. Но тогда — молчал. Две недели. Сейчас — рычал. Звук из горла, не человеческий, не звериный. Просто звук. Тело дралось, когда голова уже знала.
Руками. Хватал, рвал, швырял. Серые тела — мокрые, горячие, живые. Их было слишком много. Десятки на каждого. Сотни. Тысячи на берегу. Серая река, залившая камни от воды до обрыва.
Максим. Кулачок над водой. Тёмные волосы. Течение забрало. Пустые руки.
Снова. Снова не удержал.
Голос брата в голове. «Верю, братишка. Верю.»
Артём упал на колени. Крысы лезли — по рукам, по спине, по шее. Тяжёлые, быстрые, голодные. Он обнял землю. Руками — по гальке, по мокрым камням. Будто искал. Будто Максим — где-то здесь, внизу, в темноте, в камнях, в воде.
Конденсат на потолке бункера. Капля — на лоб. Духота. Сто сорок человек дышат одним воздухом. Мать считает шаги вслух. Раз. Два. Три. Падает.
Нож в руке Максима. Тяжёлый. Рука на плече — «Идём, брат. Я рядом.»
Праворульная «Тойота». Лена на заднем сиденье. Запястья стёрты верёвкой. Глаза — сухие. Не плачет. Разучилась.
Подвал. Арматура. Семеро. Темнота пахнет мочой и страхом. Маленькие руки тянутся через прутья. Маша — старшая, тринадцать лет, прикрывает младших собой.
Обь. Вода — сорок пять градусов. Пар. Ничего не видно. Максим — впереди, по грудь, тащит Машу. Не вытащил.
Берег. Глина, растрескавшаяся от жары. Могила. Камни вместо креста. Рана пахнет сладким. Максим бредит — зовёт мать, зовёт отца. Не зовёт Артёма. Не надо. Артём здесь.
«Все выжили, братишка. Мы дошли до моря.»
Тишина. Пустые руки. Две недели без слов.
Диксон. Ветер с моря. Солёный. Детский голос:
«Папа!»
Ваня бежит по берегу. Маленький. Босые ноги по мокрому песку. Живой.
Жетон выскользнул из кармана. Упал на гальку. Алюминий на мокром камне. Тихий звон.
«Я больше не боюсь».
Тьма.
Берег.
Тишина.
Плеск воды. Только вода. Ангара — тёмная, блестящая, равнодушная. Звёзды отражались на поверхности. Или не отражались — просто свет, просто вода, просто ночь.
Мёртвые крысы. Десятки. Сотни. Серые тела на мокрой гальке, между валунами, у кромки воды. И пятеро. Среди серых — пятеро.
Жетон на гальке. Надписью вверх. «Я больше не боюсь». Вода подбиралась к нему — медленно, миллиметр за миллиметром. Река не торопилась.
Обломки Ан-2 проплывали мимо. Крыло. Кусок обшивки с буквами — «...ОЛ-2». Поплавок.
Далеко вниз по течению. Километр. Два. Другой берег. Песчаная отмель.
Тихо. Ни крыс, ни людей. Только река и песок.
На песок вынесло тело. Маленькое. Четыре года. Одежда порвана. На лбу — ссадина, тёмная корка. Лежал на боку.
Палец шевельнулся.
Ангара текла.
🦷🦷🦷