Двенадцатая лента шла уж третий час без остановки. Багор стоял у пульта, руки в перчатках, правая ладонь лежала плашмя, указательный прижат к красной клавише, утопленной в корпус так глубоко, что палец сам её находил в темноте по косому скосу и резиновой окантовке, за двенадцать лет этот палец научился жить отдельной от всего остального руки жизнью. Палец не дрожал. Палец давно не дрожал.
На ленте шла третья партия за смену. Ящики пластиковые, стандарт Станции, жёлтая маркировка: «БИО-Б». Браковочный биоматериал. В каждом ящике был ребёнок. Кроме первого, в котором был взрослый, гнилец, из сектора четвёртого.
Смотровое окно было мутным. За стеклом шла труба, сваренная из старого колена мусоропровода. Внизу гудела печь, не замолкавшая даже когда лента стояла.
Бригадир Хрящ крикнул из-за его спины.
— Болотов. Третья. Подпиши и сбрось.
Багор подписал. Карандаш химический, грифель крошился. Партия принята. Подпись: Болотов Э.А., дата, время, номер ленты.
Ящик поехал, клапан щёлкнул, ящик ушёл в трубу.
Секунда тишины, пока ящик летел. Печь его съедала. Секунда же была беззвучная снаружи, потому что снизу, из бункера, звука было не слыхать, там стальная дверь, три герметика и метр бетона. За эту изоляцию на Станции отдельно доплачивали Сборщикам, чтобы не слышали. Но всё равно эту секунду слышишь внутри.
— Четвёртая.
Багор расписался. Отправил. Расписался. Отправил.
Некоторые ящики с детьми были маленькие, лёгкие. Некоторые средние. Возраст понятен по весу. За двенадцать лет Багор научился этот вес не читать, потому что вес сразу тянул за собой возраст, а возраст тянул за собой Малька: у Малька был свой вес, Багор его знал до последней десятки, такой вес на сменной ленте отличить от чужих было невозможно. Думать о Мальке на Станции было нельзя.
Проводя рукой поверх каждого, он чувствовал тепло через перчатку. Тёплый ящик, значит свежий, принят за смену. Холодный, значит в накопителе сутки. Сегодня все были тёплые. В секторе четвёртом была чистка.
После восьмого ящика Хрящ похлопал его по плечу. Тяжело, через перчатку. Рукавица у бригадира тяжёлая, резиновая.
— Пауза на шестом. Проверяющие.
— Какие.
— Из Купола. С треугольником на рукаве. Журнал готовь, пацаны уже вон дёрнули своих.
Багор кивнул молча; в перчатке у него палец сам закрыл клапан и остановил движение. Конвейер замер. Ящик девятый не ушёл: остался на ленте, тёплый, лёгкий.
На девятый Багор смотрел долго.
Вес маленький. Лет семь. Мальчику-семь было бы всё равно, на какую клавишу.
— Болотов. Не залипай. В раздевалку.
Багор отвернулся и пошёл, а девятый ящик остался стоять на ленте, тёплый и лёгкий, как будто его забыли, и в эту забытость Багру предстояло вписать подпись.
В шлюзе воздух был горче, чем в зале. Жёлтый Туман сюда давали погуще, чтобы смывать споры с костюмов. Глаза слезились. Слизь в горле. Багор стоял, пока таймер не пикнул, потом толкнул дверь.
Раздевалка. Четыре крюка. Три сменщика, кого он не знал по именам. Клички их знал: Гиря, Корка, Третий. Третий, потому что третий в расчёте, имени никто не помнил. Кивнули. Разговаривать в раздевалке было не принято. После смены разговаривать было тяжело.
Багор стянул нательную рубаху. Вдоль рёбер шла полоса, красный след от ремня костюма. Грудь в шрамах от химии. Один новый, под ключицей, ещё не зарубцевался. Вчера клапан плюнул концентратом, не успел отвернуться.
Оделся в серое. На рукаве нашивка Сборщика, жёлтый треугольник, потёртый.
Хрящ вошёл, встал над столом.
— Журнал.
— Несу.
Багор сел, открыл журнал. Страница разлинована. Графы: дата, номер ленты, номер партии, вес, подпись. За восемь ящиков всё проставлено, девятый пропущен, потому что не ушёл. Проверяющие увидят строку обрыва. Спросят, куда девался девятый. Сверят с внутренним учётом сектора четвёртого, а там стоит цифра девять. На Станции останется восемь. Разница на одного ребёнка.
Багор зачеркнул строку «восьмая». Чёрточку провёл ровно, одной линией, так, чтобы под ней читались старые цифры. Взял огрызок другого карандаша, потолще, копотского чёрного. Поверх зачёркнутой строки вписал новую. Время сдвинул на шесть минут назад. Вес восьмого поставил суммой восьмого и девятого. Подпись. Рядом, на полях, приписал: «Сдвоенный проход. Клапан залип. Партия принята общим весом. Болотов».
Сверху, в углу страницы, поставил круглую печать, которую носил в кармане: старая, резиновая, с буквой «С». Дохнул. Приложил. Краска легла хорошо. Знак означал: «сверено по внутреннему протоколу Станции». Ставить его должен был бригадир, не Сборщик. Но штампы Хрящ раздавал своим, и у Багра такой был уже два года.
Хрящ посмотрел. Помолчал.
— Ты вес не сойдёшь.
— Сойду.
— На весах в нижнем бункере разница покажет, пацан.
Хрящ потёр подбородок, глядя куда-то в угол стола.
— Нижний не взвешивают до завтра. Завтра смена Третьего. Он же не смотрит.
— Ты знаешь.
— Да знаю.
Хрящ отвернулся. Подошёл к шкафу, достал флягу с брагой, отпил. Багор закрыл журнал. Печать сохла.
В уме он уже знал: девятый ящик простоит на накопителе всю ночь, а если за смену его никто не откроет, его внесут завтра, в смену Третьего, как «добор». Он же, как всегда, не посмотрит, только распишется поверх чужой подписи, потому что у него свои три ящика на обходе, чужих он не считает. Остаток смены у Багра был, значит, чист.
Но девятый был тёплый. Если проверяющие спустятся в бункер, они обнаружат там тёплый ящик, несданный. Тогда Багор напишет, что клапан залип, что партия принята общим весом. Бумажка у него уже была. Третий подпишет, что было восемь. Проверяющие уйдут.
Багор это знал, потому что делал уже. Два раза. На прошлой неделе и позавчера.
Поднялся, вышел в коридор.
Станция сброса номер семь стояла под Копотью, на минус-двенадцатом уровне. Наверх нельзя, там был Купол и жёлтый ярус чистых. Вниз тоже нельзя, вниз шёл мусор. Сборщики жили на минус-девятом, в жилом блоке. Путь со Станции до дома был тридцать две минуты пешком, через коридор вдоль старых тёплых труб.
Пахло ржавой водой и сыростью. Сквозь этот запах шла снизу, из вентиляции, тонкая кислятина отработанного Тумана, ведь в ночную смену фильтры всегда недодавали. Багор шёл медленно, потому что нужно было подумать. Думать на Станции нельзя, в блоке нельзя тоже. А в коридоре можно: пятнадцать минут между сменой и семьёй.
В кармане лежала пластиковая пробирка с кровью Малька, сданная неделю назад в медблоке сектора-девять. Обязательный анализ, подростковый. Её уже должны были внести в реестр, туда её и занесли: копию увезли наверх, в лабораторию Купола, а саму пробирку оставили в лотке для утилизации. В медблоке сегодня дежурил Дёготь.
Дёготь был медик старый, пьющий. Ему сорок с лишним, руки по утрам у него тряслись уже года два. Весь жилой блок об этом знал, но вслух не говорил, потому что других медиков в восьмом секторе просто не было. Чистой же воды со Станции выпрашивал уже второй месяц. Когда Багор приносил флягу, Дёготь делал вид, что не замечает, куда тот идёт и чем занят.
Медблок был закутком, в нём пахло спиртом и гниющими бинтами. Дёготь сидел за столом, тёр переносицу.
— Эй, что принёс?
Багор вытащил из внутреннего кармана флягу и поставил её на стол. Была она маленькая, стекло мутное, пробка свинцовая. Рядом положил лист бумаги с наброском от руки: жёлтый треугольник с цифрами, точная копия старого знака с трубы Т-4, сектор три. Читался он как «сброс опасный, не сюда». Свинцу такие треугольники нужны были в отчёте по очистке: чем больше их находил, тем больше ему полагалось флягочистой воды в виде премии.
Дёготь посмотрел на бумагу. Провёл пальцем. Номер переписал в свой журнал. Флягу убрал в ящик, не глядя.
— Лоток четыре. Пробирка двадцать семь.
Багор прошёл к лотку. Лоток был пластиковая полка, на ней десятки пробирок с кровью, каждая с именем и номером. Нашёл свою, двадцать седьмую: Болотов А.Э., 12 лет. Вынул.
Рядом с лотком стоял жёлоб для утилизации: внутри щёлочь, смыв в канализацию. Багор открыл пробирку, слил кровь в жёлоб. Кровь зашипела и исчезла. Пробирку обмыл щёлочью и кинул в жёлоб следом. Плёнку с биркой сдёрнул, сжёг спичкой, пепел стряхнул туда же.
Из кармана достал другую пробирку. Такую же, запечатанную. В ней была чистая кровь, его собственная, сданная две недели назад. Бирка переклеена: «Болотов А.Э., 12 лет». Поставил на место двадцать седьмой. Лоток вернул в прежний порядок.
Выпрямился. Дёготь всё ещё сидел за столом, в сторону лотка не смотрел.
— Дёготь.
— Ну.
— Если из Купола придут с проверкой. Двадцать седьмая.
Дёготь, не подняв головы, провёл ладонью по лбу.
— Не было двадцать седьмой. Потерялась. Сданная есть. В лотке. В допуске.
— Ага.
— Иди уже, Болотов.
Багор вышел. В кармане теперь было пусто. В лотке Свинца стояла чистая пробирка с именем его сына. В реестре Купола лежал анализ, снятый с пробирки, которой больше не было. Если придут проверять повторно, возьмут чистую кровь. На полгода хватит.
На середине коридора Багор замер и послушал. Где-то выше щёлкнул герметик, далеко, не по его пути. Двинулся дальше.
У жилого блока стояли двое Глухих. Брони не было, но плечи их узнавались сразу. Плотные, квадратные. У Глухих тело было перекачано, потому что Чистые кормили их лучше, чем обычных копотских. А слух у них был испорчен с детства, медикаментами. Они не слышали высоких частот. Их называли Глухими потому, что они глухие. И глухие к просьбам.
Багор замедлился, но шаг не остановил. Остановка была подозрительно. Медленный шаг сходил за усталый.
Один из Глухих поднял руку.
— Болотов.
— Я.
— Проверка блока. Ваша капсула в списке. Сегодня.
Багор почувствовал, как правая ладонь в кармане сжалась сама.
— Че искать будете?
— Не ваше дело.
Второй Глухой уже пошёл к двери капсулы. Первый стоял у Багра на пути. Не загораживал, но давал понять: стой. Багор встал. Руки в карманах. Пальцы пусты. В голове шли два списка. Один: что в капсуле может лечь под подозрение. Второй: что Малёк может сказать, если спросят.
Но Глухие Сборщиков не обыскивали. Сборщики были свои. Сборщики нажимали кнопку. Их не проверяли.
Обычно не проверяли.
Из капсулы было слышно, как шарит второй. Двигает шкаф. Открывает ящик. Открывает ещё один. Перекладывает что-то, роняет, поднимает. Багор услышал, как носок сапога толкает картон, тяжело и ровно, толкает не разбираясь, раз, два, и только когда картон уехал к стене с мягким скрипом, шаг пошёл дальше. Малёк там. Малёк должен был там сидеть на койке, тихо. Багор не знал, где Малёк. Между ним и капсулой был Глухой.
Прошло пять минут, потом ещё семь. Багор стоял, дыхание ровное, респиратор на шее отстёгнут, гильза пустая. В носу ещё была мутная горечь смены.
Второй Глухой вышел с пустыми руками, коротко кивнул первому.
— Чисто.
— Иди, Болотов.
Багор двинулся к капсуле. Двери пластиковые, скрипели, он толкнул их плечом, зашёл, закрыл за собой. Только тогда позволил себе выдох.
Малёк сидел на полу, у самого умывальника, в углу. Койка стояла пустая. Колени он подобрал к груди, ладонь прижал к стене у трубы отопления, плотно, всей кожей; ухо держал так близко к железу, что на коже его оставалась продольная красная полоса. Голова была чуть набок, глаза прикрыты и губы слегка двигались.
Багор увидел это от двери, постоял секунду, потом шагнул, наклонился. Взял сына за плечо и оторвал от трубы. Жёстче, чем нужно. Труба ушла из-под уха со щелчком.
— Не шуми соседям. Они сегодня злые.
Малёк удивлённо поднял глаза. Соседи никогда не шумели. Соседи за стеной к ночи всегда тихли, вся Копоть так делала. Малёк ничего не сказал. Палец его опустился на колено, постучал. Раз. Два. Три.
— Они тебя спрашивали.
Малёк кивнул.
— Ты им что сказал.
— Играл. Сказал, что играл.
— Ну и хорошо.
Багор подошёл к умывальнику и открыл кран, стараясь не слышать, как палец на колене у сына продолжает свой беззвучный счёт. Вода шла серая, потом пошла просто мутная. Подождал. Ополоснул руки, ополоснул лицо. Вода ледяная.
В углу капсулы у Малька стояла картонная коробка. Багор знал её лет пять. Называлась она «секретики», так говорил сам Малёк, когда ему было семь. Сейчас этого слова он уже не произносил, а коробка оставалась. Лежало в ней всё подряд: болт, обрывок этикетки, осколок синего стекла, монетка с профилем Старых Времён, сухая корка хлеба, два гвоздя, мешочек из тряпки, завязанный верёвкой. Что в мешочке, Багор не знал, потому что в коробку не лазил, ведь у каждого копотского ребёнка был свой личный мусоропровод, свой маленький склад, куда взрослому ход был закрыт негласным законом ярусов. Мальчишеские тайны.
Малёк сегодня сидел у коробки спиной. Между ног у него стояла жестяная машинка, ржавая, без колёс, которую Багор тоже знал: подобрали её три года назад в нижних коридорах, когда сын ещё ходил за отцом на обход. С тех пор машинка жила в коробке, иногда выходила на пол, иногда возвращалась.
Малёк на машинку смотрел. Пальцами водил по смятым бокам кабины. Боковым зрением Багор видел ещё одно движение: Малёк оторвал полоску от обёртки пайка. Полоска узкая, серая. Обёртка лежала у коробки, вчерашняя. Огрызок карандаша Малёк достал из кармана. На полоске что-то водил. Медленно, прижатым почерком. Детским.
Багор отвернулся к умывальнику. Начал мыть миску. Смотреть продолжал боковым зрением. На Станции так учили с первой смены: смотреть в одну сторону, видеть другую.
Малёк сложил полоску вчетверо. Просунул внутрь жестяной кабины машинки, через щель между смятыми стенками. Щель была узкая. Малёк надавил пальцами. Стенки сошлись. Бумажка осталась внутри.
Поднял машинку, посмотрел на неё и положил в коробку секретиков на самый верх. Сверху прикрыл обрывком тряпки. Коробку задвинул к стене.
Поднял глаза, встретился с ним взглядом.
Багор улыбнулся одними губами, молча.
Отвернулся к умывальнику, вытер руки старой тряпкой. Вытер стол, сел.
Малёк перебрался на койку, сел по-турецки и положил палец на колено. Раз, два, три, четыре, пауза, раз, два, три. Губы же двигались вслед за пальцем, беззвучно.
Багор знал эту считалку. Считалку Копоти учили в детском блоке перед сном. Малёк её всегда любил. В последние недели она изменилась. Малёк считал её про себя, губами. Сегодня он считал её быстрее, чем раньше. И не до конца.
Это Багор видел уже третью неделю и молчал, потому что сказать значило признать, признать значило назвать, а назвать нельзя было ни себе, ни Мальку, ни тем более Лене в голове, ведь Лена бы тогда спросила прямо, одной своей ладонью в ухо, как умела, а прямого ответа у него не было ни для неё, ни для своего собственного двенадцатилетнего молчания.
Он посмотрел на шею сына. Под ухом, у затылка. Две недели назад он первый раз увидел там пятно. Едва заметное, слегка белое. Пятно вчера было меньше. Сегодня больше. А завтра ещё больше?
Лена была в другой комнате. То есть, комнаты у них не было. В капсуле была одна комната, три на четыре, койка, койка, стол, шкаф. Но Багор всегда говорил «в другой комнате». Так ему было легче.
Сел за стол, вынул из кармана респиратор. Он был старый, резина в трещинах. Положил не на стол, а у двери, на пол, как обычно. Звук пластиковый. Мёртвый.
Сказал в пустоту:
— Опять двойная. Ковш четвёртый раз тянули.
Подождал.
Лена в голове ответила, после паузы:
«Эдик. Опять нажал.»
Короче, чем он ждал.
— Да я ел. Не надо.
«Не ел.»
— Лен, ну чё ты. Сама же знаешь. Такая смена.
«Знаю. И ты знаешь.»
Багор закрыл глаза. В настоящем её голосе было бы жёстче: настоящая бы сказала «нажал, признай», и эти два слова били бы плоской ладонью в ухо, как она один раз зимой ударила его у вентиляционной решётки. Он же слышал ту, которую мог выдержать.
Малёк на койке дышал ровно, хотя ещё и бодрствовал: глаза закрыты, но ресницы дрожали. В руке палец продолжал считать. Раз. Два. Три.
Вслух:
— Лен. Завтра смена ранняя. Мы ляжем.
Ответа в голове не было. Лена иногда замолкала. В настоящем тоже замолкала, когда не хотела отвечать. Багор выдохнул воздух тихо, встал, подошёл к койке Малька и постоял над ней.
Тронул пальцами одеяло у плеча. Просто положил ладонь, без нажима. Пятно под ухом было тёплое на ощупь. Теплее, чем вся кожа.
Отошёл.
Пошёл за пайком.
К ночи в Копоти свет притушали, но всё-таки не выключали: лампы над потолком становились оранжевыми. В коридорах пахло уже не ржавой водой, а горячим металлом. Ходили в это время только те, кому не спалось.
Багор шёл в девятый отдел, на ночную выдачу. Паёк по графику выдавали раз в трое суток; если пропустить выдачу, то следующий брикет получишь только через полные двое суток по кубику. Семью с ребёнком это уже доведёт до голода. Сегодня же была его очередь.
У третьего поворота Багор услышал свист. Не настоящий свист, а шипящий на «с» и «ш», как будто кто-то дышал через щёлку в зубах. Свист был знакомый. Соседа по блоку звали Игорь, кличка Книжник. Его узнавали по этому свисту раньше, чем видели. Глухих он этим свистом злил, но они привыкли. Копотские привыкли тоже.
Игорь вышел из бокового коридора. Седина, щёки в пятнах, в руке свёрток в тряпке. Сам он дышал быстро, часто, через тот же самый присвист, только громче обычного.
— Эдик.
— Игорь.
— Штой. Шлышишь? Штой.
Багор встал. Игорь никогда не останавливал его в коридоре. Игорь обычно ждал до утра, до мойки, когда Багор мыл руки после смены. Там же, у щербатого крана, Игорь показывал свои обёртки и водил большим пальцем по зубам, пока думал. Сейчас палец у Игоря был у приоткрытого рта.
— Возьми.
Игорь сунул узкий свёрток ему в руки. Тряпка тёплая, внутри твёрдое, как пластик.
— Эдик, шлушай. Они вычишлили канал. Идут. Не меня, меня возьмут шейчас, я успел. У тебя твой. Ты знаешь, о ком. Уйдёте завтра. По шеверному выходу, через шбросш. Ты знаешь, какой.
— Да знаю.
Игорь водил большим пальцем по кромке нижних зубов, медленно, слева направо, своим обычным думающим жестом; Багор уже по нему понимал, что ничего из сказанного сейчас не останется на кармане у самого Игоря: тот всё перекладывает в Багра, без черновиков.
— Там всё. Там карта. Там код. Там имена. Не читай шам.
Игорь говорил быстро, но каждую фразу обрывал сам на середине выдоха, будто боялся, что следующая уже не успеет выйти изо рта. Свист на «с» и «ш» у него был сегодня не обычный мягкий, а дрожащий, прерывистый: через зубы выходил уже не воздух, а мелкий пар, какой бывает у загнанных.
— Дойдёшь до Кольца. Там люди. Шпрошишь Полынь. Шкажешь: от Книжника. Из Бетонника-шемь. Она знает.
— Игорь.
— Шлушай ещё.
Игорь оглянулся через плечо в сторону бокового коридора, где только что шёл сам, замер на секунду, потом перевёл дыхание. Лицо его стало тем сухим и внимательным, каким бывает у копотского, оставляющего другому копотскому свой собственный неоплаченный долг.
— Твой Малёк. Он уже чужой наполовину.
Багор посмотрел на него и ничего не сказал, а Игорь тихо, коротким движением запястья, подвинул свёрток у него в руках так, чтобы выцарапанная метка оказалась сверху, на виду.
— Жёлтый треугольник на швёртке. Видишь?
Багор увидел. На корпусе, под тряпкой, была выцарапанная метка. Жёлтая.
— Это моё. Меня нашли по этому. Ты знаешь, как читать.
— Знаю.
— Тогда...
Договорить же Игорю не дали: сзади, из бокового коридора, шагнул Глухой. Второй Глухой вышел из противоположного. Тот, что сзади, поднял разрядник. Багор увидел это через плечо Игоря.
Игорь стоял лицом к Багру, к Глухим спиной; смотреть продолжал только на него. Свист его стал тише, дробнее, зубы у него застучали через дыхание. Палец он поднял к губам, прижал его к кромке нижних зубов, провёл слева направо, один раз.
— Эдик. Донеши. Прошштите.
Разрядник ударил. Короткий треск. У Игоря дёрнулась голова вбок, подбородок пошёл к плечу, колени подкосились. Он не упал сразу, сделал полшага в сторону Багра и только потом сел на пол, тихо, как будто нашёл своё место.
Багор, пока тело Игоря ещё оседало, правой рукой завёл свёрток под куртку, прижал к животу под ремнём.
Второй треск был короче. Контрольный. Игорь лежал на боку. Рука с пальцем оставалась у рта.
Один Глухой посмотрел на Багра. Лицо пустое.
— Болотов.
— Я.
— Что в руках.
Багор держал свёрток за пазухой, успел убрать, пока разрядник ещё бил. Руки были пусты. Он развёл ладонями.
— Ничего.
Первый Глухой не шевельнулся, а второй нагнулся к Игорю и обыскал. Вынул из его кармана что-то мелкое, старую жёлтую протеиновую обёртку с номером цеха, и бросил её на пол.
— Иди домой, Сборщик.
Багор пошёл, не оглядываясь. В спине ничего не стукнуло. Игорь остался лежать, обёртка валялась рядом.
Через десять шагов Багор прошёл мимо девятого отдела. Мимо паечного окна. Мимо. Паёк сегодня не получит. Паёк был запись. Если возьмёт сегодня, значит, был в коридоре в час смерти Игоря. Лучше что не был.
На лестнице, на втором пролёте, сел на ступеньку. Сидел минуту. Держался за колено, чтобы руки не тряслись.
Вслух, тихо, себе:
— Ну давай, соберись.
Паузу держал, потом медленно выпустил воздух через зубы.
— Ну давай, Эдик.
Встал и пошёл наверх, к своему блоку.
В капсуле было темно. Малёк спал. Или делал вид. Проверять Багор не пошёл, а сел к столу и прикрутил лампу на минимум. Лампа настольная, диод почти сдох, дрожал.
Свёрток достал из-за пазухи. Тряпку отвёл. Внутри плоский пластиковый корпус, длиной с ладонь, с разъёмом на конце. Такие корпусы сдавали иногда в утилизацию, на Станцию. Оттуда они шли в мусор. Чтение их было запрещено. На обратной стороне стояла выцарапанная метка: жёлтый треугольник с цифрой семь. Инженерная маркировка Старых Времён. Игорь не зря выцарапал именно треугольник с семёркой, ведь семёрка была номером Бетонника, а треугольник был старым инженерным знаком. Вдвоём они означали, что то, что внутри корпуса, пришло из их же Бетонника, с тех самых труб, которые он знал наизусть.
Багор эту метку видел пятнадцать лет. На рукаве у него был тот же треугольник, потёртый. На фляге, которую сегодня взял Дёготь, стояла та же печать. На старых трубах мусоропровода, по которым Багор ходил каждую смену, эти треугольники шли через каждые шесть метров, жёлтые, обведённые чёрным, проставленные, по слухам, ещё до Поветрия, когда Копоть была ярусом обслуживания заводов, а не местом, куда сбрасывают детей. Треугольник означал дорогу. Куда эта дорога, Багор не знал. Пока не знал.
Корпус Багор трогать так и не стал, помня запрет Игоря: читать самому нельзя.
Положил его в ящик стола и запер.
Сел. Посмотрел на Малька.
Малёк лежал на боку, лицом повернут к стене. Одеяло над ним поднималось и опускалось медленно, в ритме, который Багор знал с первого месяца жизни сына и с тех пор проверял каждую ночь тем же пальцем, что ловил пульс на виске.
Багор подошёл. Сел на корточки рядом. Рукой не тронул.
Завтра за Мальком придут. Придут Глухие, и найдут в Мальке то, что искали в Игоре и поведут его в ту же процедуру, через ту же трубу, в которую Багор уже отправил сегодня восемь, и только потому, что Багор двенадцать лет нажимал эту клавишу за чужих детей, сегодня он ещё мог подсунуть под клавишу бумажку и увести своего ребёнка живым.
Багор на корточках сидел долго. Потом встал. Подошёл к столу. Открыл домашний журнал, тот, что носил при себе. Вписал в последнюю страницу одну строку:
«Четверг. Паёк не взят. Принял восемь. Девятый по добору. Подпись, Болотов.»
Дата. Подпись. В списке всё по форме.
Снизу провёл ровную черту. Ещё одну и закрыл журнал.
К утру воздух в капсуле всегда был тяжелее. Туман оседал за ночь, собирался у пола, тянулся к вентиляции ленивыми сквозняками, которые копотские с детства чувствуют кожей, но не знают названия. Малёк во сне иногда начинал кашлять, всегда в одно время, под утро, и Багор просыпался за две минуты до этого кашля. Просыпался и слушал.
Сегодня проснулся раньше. Лежал, слушал.
Малёк не кашлял.
Багор сел. Подошёл. Посмотрел. Малёк дышал. Губы двигались, очень тихо, одними губами: раз, два, три.
Багор вернулся к койке. Сел, ложиться не стал. Подумал, что ничего не собрано, что всё можно собрать за один час. Нужно собираться.
Лена в голове ответила первой:
«Эдик. Уже утро.»
— Я знаю.
«Так не тяни.»
— Я знаю, Лен.
Встал. Начал.