— Малёк.
— Чё.
— От окна отойди.
Малёк отошёл на шаг, встал у стола и промолчал. Спрашивать в Копоти пацана не учили.
На столе лежали два свёртка. Первый был старый, материн ещё: тряпка с ложкой, кружкой и полотенцем внутри, которую мать собирала сыну на смены, если смены выходили долгие. Тряпку эту Багор лет восемь уже не трогал, а сегодня раскрыл, проверил, не отсырело ли внутри и сложил заново. Второй свёрток был тот самый, вчерашний: пластиковый корпус с выцарапанным треугольником-семёркой и разъёмом на конце, Игорев. Багор его из ящика достал, но в рюкзак пока не клал, а держал в руке и смотрел.
— Пап.
— Чё.
— Что ак долго.
— Да знаю, ща.
Лена в голове бормотнула:
«Эдик. Не тяни.»
— Не тяну, Лен. Не тяну...
«Тянешь ведь. Он же видит.»
Багор свёрток положил за пазуху, под куртку, во внутренний карман, где обычно носил карандаш и номерной блок; сам блок вытащил и оставил на столе рядом с пайком, чтобы Хрящу было понятно, когда тот сунется в капсулу: блок на столе у Сборщика означает, что хозяин не вернётся, и это Хрящу будет вместо всякого «прощай, ребята».
Малёк опять стоял у окна, тощий, в куртке не по росту, которую купил ему Багор прошлой осенью на толкучке, на вырост, и пальцы у него сами отбивали по ремешку: палец, два, три. На звук вентиляции он дёрнулся, встал столбом, отошёл на шаг и снова вернулся к стеклу.
— Пап. Я не хочу паёк.
— Почему.
— Не хочу просто.
Багор кивнул. В углу, за мусорным ведром, стоял жестяной лоток. В лотке лежал грибок. Серый, как штукатурка, тонкий, как шелуха. Малёк держал его там третью неделю. Сам же и нашёл. В шахте вентиляции, на третий день после той смены, с которой Багор пришёл с трясущимися пальцами. Малёк тогда ничего не сказал, только сунул грибок в лоток, и с той поры жевал. По утрам. Один квадратик на завтрак, один на обед. Багор видел и молчал. Копотская бабка Хряща, покойная уже, говорила, что гриб из шахты ничего страшного. Можно есть, если не в сыром виде. Это было до того, как появилась Гниль.
Сейчас Малёк подошёл к лотку, отломил кусочек и положил в рот, жевал медленно, глядя в стену.
Багор смотрел на сына и про себя отмечал: тот же самый, как и был, такой же, что во сне недавно шевелил губами «раз, два, три», и больше ничего, тот самый, у которого пятно под ухом с вечера стало тёплее одеяла. Те самые пальцы, тот же нос в мать, те же белки глаз, чуть желтоватые, как у всех копотских. Тот же Малёк, вот он.
И всё же было в нём, в Мальке, что-то такое, чего Багор не опознавал как Сборщик, двенадцать лет простоявший на ленте: не по весу, не по размеру, а по чему-то ещё. Непонятно.
— Пап.
— Чё.
— Глухие сегодня же придут?
Багор в карман куртки сунул нож, которым на Станции вскрывал пломбы на ящиках: маленький, размером с ладонь, лезвие с одной стороны, а на рукояти выбита метка цеха «С-7, Сб».
— Нет, не придут, — сказал он. — Мы до них уйдём.
Малёк кивнул, ни о чём не спросил, доел гриб, отряхнул пальцы. На секунду задержался у картонной коробки секретиков у стены. Присел на корточки, отвёл тряпку, сунул руку вовнутрь. Что-то зажал в кулаке. Встал, пошёл к двери.
Багор пробежал глазами по столу, не осталось ли чего на виду. Кружка материна ушла в рюкзак, полотенце следом, паёк тоже туда: четыре протеинки, два пакета с сухарями и соль. Фляга на поясе висела полная, фильтр в респираторе был старый, но менять его Багор собирался только на Станции, в подсобке, где лежали запасные. Треугольник он держал за пазухой, ножик в кармане, а лом в рюкзаке приплюснут к спинке: коротенький, которым раз в смену ленту проковыривают, если застрянет.
Респиратор, который с вечера лежал на полу у двери, Багор поднял. Рядом у стенки лежал второй, поменьше, с тонкими потёртыми ремешками, детский.
Резинку у ободка своей маски отжал двумя пальцами. Надел ремень на затылок, потянул у скулы до знакомой отметки, выдохнул разок, проверяя. Воздух пошёл через картридж сухо, как положено.
— Малёк.
Малёк подошёл, встал перед ним. Багор сел на корточки, чтобы быть вровень. Ремешок у затылка затянул ему сам, на скулах прижал ладонями, левой и правой одновременно, как крышку, и большим пальцем прошёл по переносице, где у копотских пацанов маска всегда садилась криво. Резина встала. Малёк посмотрел на него сквозь стекло, моргнул один раз.
— Дыши.
Малёк набрал воздух, выпустил. Багор встал, взял рюкзак за лямку.
Дверь открыл и вышел первым, Малёк пристроился сзади. Коридор был пуст, на пятом уровне у капсулы четырнадцать горела лампа, у старой Матрёны опять бессонница, ну и пусть, она из тех, что в журнал не смотрит; на третьем было уже темно, смена там кончилась; а на первом, у лифтовой шахты, горел служебный фонарь.
Под ним стоял человек.
Не Хрящ.
На нём серый костюм, узкий в плечах, по шву на рукаве шла ровная заводская строчка, а на правом бедре, под краем одежды, угадывалось что-то плоское. На лице была новая «лягушка» с двумя выпуклыми фильтрами по бокам. На левом рукаве у плеча был нашит треугольник, чёрный по серому, без всяких цифр, гладкий, в заводской пропитке; у копотских таких не бывает.
Человек стоял ровно, без лишних движений: левая рука внизу, ладонь у бедра, правая на высоте пояса, вниз пальцами.
Увидел Багра и наклонил голову на полградуса.
— Эдуард Алексеевич Болотов.
Багор встал как вкопанный и Малька за плечо отодвинул себе за спину.
— Чё.
— Три часа двенадцать минут до выхода на Отвалы. Маршрут через лом-магистраль Станции семь, третий лаз, старая ветка до Т-образника, основная труба до технологической площадки, бункер выгрузки, магистраль вывоза, северо-западный периметр.
Багор слушал. Человек выдавал слова ровно, без копотского говора и без служебной отрывистости Глухих, без пауз между ними, будто читал по бумажке, которой у него не было.
Голос был молодой.
— Ты кто.
— Я проводник.
— Чей.
Человек подержал тишину, моргнул дважды и тогда сказал:
— Доброжелателя.
Голос не сменился, тот же планшетный, но за этим словом у Багра в ухе встало тугое эхо и ушло в клапан.
— Глухие через сорок минут будут на седьмом ярусе, — добавил человек. — Хрящ им выписал смену. Смотровая зона перекрыта. У лифта в сторону жилого сектора через двенадцать минут проверка. Вам нельзя ни туда, ни туда. Единственный маршрут такой, какой я описал.
— Один-единственный маршрут, — тихо сказал Багор. — Какое совпадение.
— Это не совпадение. Я проверил.
— Что проверил.
Человек снова выждал. Правой рукой, той самой, что лежала на поясе ладонью вниз, тронул себя за шею сзади, в основании черепа. Короткое движение пальцами и опустил руку обратно. Багор жест знал по Куполу: там так проверяют контакт разъёма. У тех, у кого он есть.
Малёк у Багра за спиной, палец на ремешке дёргается. Раз, два, три. Раз, два, три.
— Чистый значит, — сказал Багор.
— Проводник. Идёмте.
— Зачем тебе это.
Проводник ответил не сразу, снова моргнул дважды и сказал уже в стену за плечом Багра:
— Объекту Малёк-семь требуется вывод за периметр до 08:40. Актив Болотов Э.А. компетентен в зоне Станции семь. Параметры совпадают. Группа будет сформирована после Отвалов.
— Это ты сейчас с кем говоришь.
Проводник перевёл взгляд на Багра. Глаза у него были серые, сухие, без движения зрачков, а один чуть косил внутрь. В Копоти так косят те, кого с детства сажали за микропульт, Багор видел такое у купольских переводчиков, которых Чистые берут к себе мальчиками и списывают к двадцати.
— С вами, — сказал проводник. — Идёмте.
— Я тебе не верю.
— Мне не нужно верить. Мне нужно, чтоб вы шли туда, куда я скажу.
Голос у проводника на этой фразе чуть изменился, стал короче и как бы соскользнул с той бумажки, с которой до этого читался. Багор это услышал.
Лена в голове сказала:
«Эдик.»
— Я знаю.
«Другого ведь не будет.»
— Я знаю, Лен.
Багор оглядел лестницу наверх, но в капсуле не осталось ничего: ни пайка, ни воды, ни пути. Глянул на лифтовую шахту, где через двенадцать минут будет проверка. Перевёл взгляд на проводника. Тот стоял всё так же ровно.
— А ключ.
— Ключ у бригадира Хряща. Идите к нему. Пароль для ключа «треугольник семь». Он выдаст.
— Он меня сдал уже.
— Сдал. Но выдаст всё равно.
Багор сжал Малька за плечо. Мальку было больно, но Малёк не пикнул, он знал, когда такое не пикают.
— Ты ж тоже один из тех, кто выписывает? — спросил Багор. — Из тех, кто решает, кто в трубу, кто нет.
Проводник моргнул дважды, а потом сказал:
— Есть причина. Своя.
В коридоре повисло молчание, и Багор ждал продолжения, но продолжение не пришло.
— И чё.
— Ничё, — сказал проводник, всё так же ровно. — Это вам зачем-то нужно было знать. Теперь знаете. Идёмте.
Он повернулся и пошёл к боковому коридору, в сторону магистральной лестницы, шагом ровным, без рывка в плече, и костюм на нём сидел без складок. У поворота оглянулся:
— Через двенадцать минут.
Багор двинулся следом, Малёк за ним, а пальцы у Малька всё стучали по ремешку: раз, два, три.
Хрящ стоял у выхода из лестничного колодца, плечом привалившись к стене, в зубах у него была уже погасшая папироса: у Хряща зубы и лёгкие такие, что тянуть без остановки он давно не мог. Увидев Багра, махнул ему рукой, не громко и не тихо, именно рукой, а не головой, смотрел при этом мимо. Пальцами не хрустнул, а у Хряща ведь пальцы хрустели всегда, по два раза в смену, и за двенадцать лет Багор этот звук запомнил как второй голос бригадира. Сегодня не хрустнул ни разу.
— Болотов. Чё в такую полсмену.
— На шестой.
— На седьмой же у тебя выписано. Журнал вчера закрыли.
Багор прошёл мимо, не останавливаясь, и проводник за его плечом тоже прошёл, тенью, а Малёк держался сзади, ниже пояса. Хрящ увидел проводника и треугольник на рукаве, осёкся, и рот у него дёрнулся.
— Ты куда, Болотов. Ты с кем.
Багор остановился и обернулся. Проводник стоял за его спиной всё так же ровно, на Хряща даже не взглянул, а смотрел в пол под Хрящовыми сапогами.
— Хрящ. Треугольник семь.
— Ни хера ж себе, — сказал Хрящ очень тихо. Папиросу из зубов снял, глянул на неё и убрал в карман, не выбрасывая: спички у них в Копоти дорогие. — Мне ж, это, жёнка моя утром говорит, заходили ночью к нам такие, с треугольником. Спрашивали, давно ль ты заходил. Пацанов ведь разбудили. Младший с тех пор не спит.
— Дай ключ.
— Погоди, Болотов. Ты же понимаешь, что... что это вот, — Хрящ ткнул подбородком в сторону проводника, — это не наши ведь. Это верхние.
— Понимаю.
— И ты с ними идёшь.
— Нет, я с Мальком иду.
Хрящ поморщился. Был он на голову ниже Багра, но шире в плечах, такой копотский крупняк, которого к сорока уже согнуло в пояснице, а грудь всё так же держала колесом. В молодости Хрящ гонял мусорные ящики в ручную, без ленты, и от этого руки у него висели чуть дальше колен.
— Слушай, Болотов. Мы с тобой, это, сколько смен вместе?
— Одиннадцать лет.
— Двенадцать. Ты забыл. Я ведь помню. С первой смены помню.
— К чему это.
— Ни к чему. Просто чтоб ты знал, Болотов.
Багор смотрел ему в лицо, и лицо у Хряща было серое, как у всех копотских, ничего нового. Только пот на висках: а утро прохладное, и Хрящ в подсобке пока не был, значит, пот не от работы.
— Хрящ. Ты сдал меня.
— Не сдал ещё, — тихо сказал Хрящ, в стену. — Я им сказал, не трону, пока сам не придёт. Ну вот, ты пришёл.
— Что ты им сказал.
— Что ты выйдешь через смотровую, к седьмой. Потому что я тебе туда и выпишу смену. Выписал уж, с утра. Там, значит, тебя и ждут.
— А через смотровую ты не пойдёшь, — сказал проводник за Багром, ровным голосом. — Вы пойдёте через подсобку, через лом-магистраль, туда в третий лаз, потом в главную трубу.
Хрящ переступил с ноги на ногу. Поглядел на проводника в первый раз, коротко, и опять в пол. Хряща, похоже, ломало от того, что проводник знает его собственные слова до того, как он их сказал.
— У меня, Болотов, тоже пацаны, — сказал Хрящ Багру, а проводнику не сказал. — Понимаешь, нет?
Багор понимал. Хрящ сдал. Хрящ же и выпустил. У Хряща пацаны.
— Лом-магистраль, — сказал Багор. — До третьего лаза.
— Прямо, не направо. Направо новая труба, её в прошлом году провели, она под проверяющими. Прямо старая. Я же её чинил в позапрошлую зиму.
— Ключ.
Хрящ вынул ключ из кармана, шершавый, медный, подал его Багру, и когда Багор взял, Хрящ руку свою не убрал.
— Болотов.
— Чё.
— Ты пацана то береги. Я сам в трубу не полезу, но если там опять на кнопке окажусь, я не нажму. Ты знай.
Багор глянул ему в глаза. В глазах у Хряща стояло то же, что стояло у него самого всю прошлую смену: мутное и усталое. Тот же туман, тот же копотский осадок на веках.
— Знаю, — сказал Багор. — Спасибо.
Хрящ убрал руку, отвернулся и сказал в стену:
— Иди уж.
Багор двинулся, Малёк за ним, и у поворота в подсобку Багор оглянулся, Хрящ стоял у стены, папироса опять у него в зубах, всё так же незажжённая, а смотрел он в пол. Проводник шёл сразу за Мальком, в полутора шагах, сохраняя ту же дистанцию, что и в коридоре наверху.
Подсобка у лом-магистрали была маленькая, в три шага длиной и в два шириной, вдоль одной стены стоял стеллаж с картриджами, по другую лежал лоток для лома, ведро с тряпками и мешок с негорючими, а посередине стоял верстак с гайковёртом и запасным редуктором. Под верстаком стоял ящик с инструментами Сборщиков Станции семь, в котором Багор знал каждую штуку.
Он закрыл за ними дверь, навалил на неё мешок и всё ещё сжимая ключ Хряща в руке, накинул щеколду.
— Вы станьте у двери, — сказал Багор проводнику, ровно.
Проводник встал так, как указали, спиной к ящикам и боком к двери, без возражения и без кивка, стоял в той же позе, что и в коридоре наверху. Малёк у верстака засунул руки в карманы.
— Теперь фильтр.
Старый ФС-4, выданный лет восемь назад: корпус из плотного чёрного композита, резьбовой патрон на правой щеке, мембрана на левой, и картридж меняется через этот патрон. Багор это движение помнил восемь лет подряд по два раза на смену, левой рукой придерживаешь корпус, правой откручиваешь патрон против часовой, три оборота, постучать ребром ладони по корпусу и картридж выходит сам.
Снял респиратор с лица, положил на верстак, левой придержал корпус, правой взялся за патрон.
Один оборот, второй, и третий пошёл туго.
Багор пальцы остановил и прислушался. Патрон обычно на третьем обороте выщёлкивал щелчком, мягко, с лёгким «пшш» воздуха, а сейчас шёл тугой. Бывает такое, когда резьба набивается пылью. Багор потянул сильнее, резьба пошла, он крутнул до конца и снял патрон.
Патрон в руке оказался тёплый, чуть больше чем должно быть. Этого Багор сначала не заметил, только через секунду, когда уже тряс корпус над ладонью, чтобы вытрусить картридж.
Из патрона выпала серая пыль, как обычно, за ней картридж который лёг на ладонь ровно, тоже как обычно. А за картриджем, следом, из патрона выпало ещё одно.
Сгусток.
Размером с грецкий орех, бугристый, неправильной формы. Лёг на картридж сверху. Багор на автомате приподнял ладонь, осмотреть. В свете подсобной лампы сгусток был серо-желтоватый, с прожилками: тонкие белёсые нити, под углом чуть переливались в зелёный. Поверхность не гладкая, в складках. Как кожа на локте старого человека.
Сгусток шевельнулся.
Один раз, медленно, складки чуть приподнялись и легли обратно, будто под ними что-то дышало.
Багор стоял, ладонь держал ровно, не роняя и в голове за полторы секунды прошло четыре вещи, друг за другом, без промежутков.
Первое: это спора Гнили.
Второе: она росла в его фильтре. Не вчера и не позавчера, а неделю, может быть, месяц, может, с самой последней смены картриджей.
Третье: он через этот фильтр дышал на каждой смене, по восемь часов, сквозь тот самый сгусток, который вот сейчас лежит у него на ладони и шевелится.
Четвёртое: значит, Гниль в Бетоннике уже была. Не на периметре, не за стенами, не в легендах Копоти, а внутри, между его лицом и воздухом, всё это время.
Багор разжал ладонь, и сгусток упал на бетонный пол подсобки с мягким глуховатым звуком, без шлепка и без стука. Поднял сапог, поставил подошвой сверху и надавил.
Сгусток не лопнул, а продавился под каблуком и сжался. Внутри было что-то плотное, оно хрустнуло сухо, будто раздавил жука подошвой, только сухо. Это был самый странный звук, который Багор слышал за последние десять смен.
Он надавил ещё. Сгусток осел глубже, из него полезло что-то бледное, волокнистое, но так же без влаги.
Тогда Багор сапог отвёл. Сгусток остался на полу, примятый, распластанный, с торчащими из него белыми ниточками, которые продолжали чуть шевелиться.
— Он живой.
Это сказал Малёк.
Сказал тихо, не Багру, а себе. Стоял он у верстака, откуда, видимо, сдвинулся, пока Багор смотрел на сапог; руки у него были в карманах, а сам он смотрел на сгусток на полу.
— Пап. Он живой.
Проводник у двери тоже смотрел на сгусток. Лицо его под «лягушкой» не читалось, но руки он теперь держал обе у пояса, ладонями вниз, и Багор заметил, что правая на долю секунды дёрнулась в сторону шеи, к разъёму, но остановилась на полпути. Проводник этот жест поймал сам, прижал руку к бедру. Больше она не дёрнулась.
Багор положил старый картридж на верстак. На корпусе патрона был налёт, сероватый, с теми же прожилками: значит, в патроне оно и жило.
Правой рукой он взял с полки новый картридж из коробки ФС-4. Та же заводская партия, тот же жёлтый треугольник Сборщиков, тот же склад, те же пацаны Хряща отгружали. Багор посмотрел на картридж и ничего не увидел: картридж как картридж, серый кирпичик в защитной плёнке.
Он снял плёнку, вставил картридж в патрон и завернул на три оборота до щелчка. Надел респиратор и подышал раз, два, три. Воздух был сухой, чуть пах резиной, как всегда после замены, и никакого вкуса подвала в нём не было.
Обернулся к Мальку.
Малёк ещё смотрел на сгусток. Лицо обычное, ни удивления, ни страха. Только палец левой руки на ремешке куртки снова двигался: раз, два, три. Вернулся на первую.
— Малёк.
— Чё.
— Не трогай.
— Я не...
— И сапогом тоже. Отойди.
Малёк отошёл на полшага, но смотреть не перестал, и палец на ремешке у него двигался четвёртый и пятый раз.
— Пап.
— Чё.
— Там ещё был, — сказал Малёк, всё так же тихо, в стену за сгустком. — В шахте вентиляции. Такой же. Я видел, когда за грибком лазил. Он был побольше.
Багор остановил руку, которой тянул лямку рюкзака.
— Когда.
— Недавно. На прошлой смене твоей. Может, две смены.
— И ты мне ничего не сказал?
— Я думал, это грибок.
Багор ничего не ответил. Надел рюкзак, поправил лямку, тряхнул, чтобы лом не бил в спину.
— Пошли.
Проводник открыл дверь подсобки, вышел первым в коридор, проверил в обе стороны и кивнул. Малёк проскочил мимо, а Багор оглянулся на сгусток в последний раз. Тот лежал примятый, неровный, с торчащими ниточками, в луже чего-то серого вокруг, и от него тянулся запах, который Багор сначала не опознал. Только через два вдоха в новом фильтре Багор этот запах узнал: запах сырого подвала, в котором долго стоит гриб, земляной, чуть сладковатый. У них на Станции за двенадцать лет так не пахло ни разу.
Значит, на Станции оно не завелось, а его принесли сюда: с грузом, с костюмами, с картриджами. Багор закрыл дверь подсобки плотно.
Лом-магистраль шла от подсобки вниз и вбок, узким бетонным коридором: снизу там тянулся мусорный сток, а сверху кабельные трассы. По таким магистралям Сборщики ходили, когда лента ломалась и нужно было до основной трубы идти своими ногами; Багор туда спускался раз в месяц, на техпроверках и ключ от решётки третьего лаза у Хряща всегда был на виду.
— За мной. Не отставай. Стены не трогай.
— Ага.
— И на пол смотри. Там штыри в пазах.
Малёк шёл впереди, между Багром и проводником. Багор его пустил вперёд себя, потому что магистраль была узкая, а у Багра с рюкзаком в ней тесно, и если что сзади налетит, Багру нужно спиной быть к налетающему, не к сыну. Малёк шёл ровно, палец по ремешку, губы не двигались. В магистрали считать было не под шаги: тут шаги под ноги Багра подстраивались, а Багор шёл длинно, два шага в Мальков один.
Магистраль Багор знал как свой карман. Первый поворот налево. Второй прямо. У второй скобы сверху капель с кабельной трассы, этой капели уж двадцать лет, её никто не чинит. Мимо, к третьему лазу. Решётка. Багор ключом Хряща отомкнул, крякнул: решётка была тяжёлая, с уплотнителем. Опустил тихо, чтоб не загремела.
— Сюда.
Третий лаз вёл вниз: короткая лесенка на четыре скобы, потом площадка, а с неё прямая труба той самой старой ветки. Прямо, а не направо: направо уходил лаз в новую трубу, которая с прошлого года была под проверяющими. Хрящ не соврал, и Багор про старую ветку помнил сам. Чинил её в позапрошлую зиму ещё не Хрящ, а старый сменщик с пятого, Уголёк, и у него тогда руки дрожали, и сварной шов пошёл в Т-образник наискось, что было неправильно, но Уголька не отчитывали, жалели: у него тогда только-только родилась дочка.
Багор этот Т-образник знал.
Малёк спустился первым, с рюкзака, одной рукой: в Копоти пацаны так лазят с пяти лет. На площадке Багор отодвинул его за плечо к стене, сам прошёл вперёд и посветил фонарём. Труба уходила прямо, метров на тридцать, а потом загибалась. На потолке шли те самые треугольники, жёлтые, через каждые шесть метров; вдоль стены тянулась крепёжная скоба, тонкая старая арматура. По такой трубе раньше шли резервные сбросы, ещё со Старых Времён, вторая очередь, неиспользуемая с Поветрия.
Проводник спустился за Мальком и встал на площадке в двух шагах, глянул на трубу. Фонарь у него был свой налобный, с узким лучом.
— Дальше я веду, — сказал Багор ему. — Ты за мной.
— Хорошо, — сказал проводник.
Прошли шесть метров, первый треугольник на потолке. Через ещё шесть пошёл второй, на двенадцатом. На восемнадцатом повторился третий. Багор считал не для того, чтобы знать расстояние, а чтобы голова была занята, без счёта в голове у него вертелся сгусток, и то, как он хрустнул под каблуком, и Мальково «он тёплый», и «в вентиляции был побольше». Считать ведь было легче.
У третьего треугольника что-то сзади скрипнуло.
Багор замер, рукой, не говоря ни слова, давлением вниз пригнул Малька за плечо, сам пригнулся и слушал.
Там, в магистрали, откуда они вышли, за решёткой третьего лаза, зашаркали шаги: двое, а может, трое, и третий шёл тише других. Из-за решётки пошло бормотание через респиратор: сухое, чётко отрезанное, служебное, ни копотское, ни хряшье. Это были Глухие.
Проводник у стены молчал. Фонарь налобный Багор погасил раньше, ещё у первого треугольника, теперь в темноте видел только его силуэт, он стоял неподвижно.
— Хрящ отправил раньше, — сказал Багор в темноту.
— Нет, — сказал проводник. — Не Хрящ. Это отдельная группа. Проверка журнала.
— Ты ж сказал, через сорок минут.
— Сорок по Хрящу. А это другие.
Багор не стал спрашивать, откуда он знает.
— Малёк, — сказал он губами, без звука. Сын кивнул в ответ.
Багор снял рюкзак, тихо положил на пол, достал лом: короткий, полуметровый, с утолщённым концом, рукоять в тряпице, чтоб не скользила. Лом этот Багор у себя на поясе носил и в полный рабочий день и в праздник, а сейчас взял в правую руку.
Шаги за решёткой остановились, потом что-то звякнуло, служебный ключ вошёл в замок. У Глухих, конечно же, такой есть, и он всегда есть, куда бы ты ни пошёл.
— Малёк. В трубу. По прямой. Не оглядываясь. Вперёд.
— А ты.
— А я сейчас.
— Пап.
— Я сказал, вперёд. Бегом.
Малёк побежал копотским бегом: лёгким, нешумным, пригнутым, у самой стенки, не посередине трубы. Малец что надо, подумал Багор. Подготовленный пацан. Лена бы похвалила. Лена в голове, кстати, ничего на это не сказала, знала, что сейчас не время.
Решётка пошла вверх с той стороны.
Багор встал к стене, в тень за поворот, лом в правой, в левой ножик из кармана, рукоятью вперёд, остриём вниз. Нож у него был не для того, чтобы колоть, а для того, чтобы раскрыть кому-нибудь лицевую фильтрационную мембрану на респираторе, если придётся. Сборщики знали что у Глухих респираторы нового образца, с гибкой мембраной, а эту мембрану ножиком в упор, снизу вверх, вспороть, минута, и человек забьётся на воздухе Копоти и забудет, зачем шёл. Багор этого никогда раньше не делал, но знал как.
Проводник стоял у противоположной стены в темноте; пистолет у него в кобуре так и висел, Багор это отследил ещё наверху у лифта. Из кобуры проводник оружия не доставал, стоял и смотрел на лаз.
Первый вышел: высокий, в сером костюме Глухих, с «лягушкой» на лице, автомат на ремне, фонарь на лобной лямке. Фонарём повёл по площадке, увидел на полу рюкзак Багра и замер.
Второй вышел следом, пониже первого и поплотнее, тоже в «лягушке», с автоматом уже в руке, и направил ствол в глубину трубы. Увидел, как удирает в трубу Малёк, успел заметить пятку.
— Объ...
Багор не дал ему договорить слово «объект».
Он шагнул из тени в два счёта: лом по диагонали снизу вверх, утолщённый конец в шею второму, ниже уха, под нижний ремень «лягушки». Он знал, куда бьёт: за двенадцать лет на Станции видел, как «лягушки» затягиваются на шее, знал, что под нижним ремнём там височная артерия, пазуха и мягкое место, где шея переходит в плечо. Туда он и попал. Глухарь вякнул раз, «мх!», короткий удушенный звук, как у мешка, из которого выпустили воздух через щель и осел на колени. Автомат брякнул на пол.
Первый обернулся на звук, фонарь ударил Багру в лицо и Багор прикрыл глаза локтем. Ножиком снизу вверх, в мембрану: не в горло, а в фильтр. Нож вошёл в мембрану легко, как в плотный хлеб, фильтр пшикнул, отошёл, и в образовавшуюся дыру пошёл воздух Копоти, с угольной пылью, с туманом, со всем, чем в этом коридоре дышать было нельзя. Глухарь отшатнулся, захрипел. Задержал дыхание, собрал его в груди комком; со страху, со злости ногой пыром из всех сил ударил Багра в правый бок, ниже ребра. Багор не ожидал. Непроизвольно толкнул его от себя локтем, с ножом в левой. Глухарь ушёл на шаг, не упал. У Багра под курткой хрустнуло с запозданием, коротко; воздух ушёл толчком, дыхание срезало. Он выпрямился через зубы, «дых» короткий. Глухарь уже тянулся к лицу снимать маску, а снимать тоже было нельзя, без маски тут у него было пять минут до первого кашля. Но он всё равно снимал, потому что в маске с пробитой мембраной он был уж прямо сейчас.
Багор, пока тот возился с застёжками, ударил его ломом по колену, колено ломается быстрее и шума от него меньше. Глухарь обрушился на бок и застонал.
Багор левую ладонь прижал к правому боку под курткой. Под ладонью было горячо, он отпустил, выпрямился. Некогда.
Из-за поворота, со стороны лаза, вылез третий.
Багор повернулся к нему. Лом в правой руке. Третий тормознул, увидел двоих своих на полу, автомат поднял. Вскинул к плечу.
Тогда проводник у противоположной стены отделился от тени.
Сделал два шага, руку с пистолетом вытащил, стволом вниз. Третий ствола пистолета не увидел, а увидел серый костюм, увидел треугольник на рукаве. И опустил автомат.
— Триста шесть, — сказал третий. — Я вас не ждал на этом маршруте.
— Журнал закрыт, — сказал проводник. — Откат.
Третий моргнул. Посмотрел на своих на полу. Посмотрел на проводника. Проводник стоял ровно.
— Мне ж сказали.
— Вам сказали неполные данные. Сейчас откатывайтесь в пятый коридор и ждите отмены. Двое в порядке, они встанут через двенадцать минут. Помогите им наверх. Рапорт пойдёт от меня.
Третий ещё раз моргнул. Потом медленно, с автоматом на поясе, пошёл к лежащим. Взял того, что со сломанным коленом, подхватил под плечо. Потащил. Второго, того, что вякнул от лома в шею, поднял ногой, пошевелил. Тот засипел. Живой.
Третий вытащил обоих за решётку третьего лаза, не оглядываясь, и решётка опустилась, звякнула.
Проводник убрал пистолет в кобуру. Пистолет был полный, Багор это по весу и по движению проводника понял, никто не стрелял, потому что стрелять в трубе нельзя, аукнется на три яруса.
— Идёмте, — сказал проводник ровно.
Багор рюкзак поднял на одно левое плечо; правое отдавало в бок гадко. Ножик в карман, лом в руку и пошёл за Мальком, быстро. Бегом в этой трубе нельзя, собьёшься со скоб. Широким копотским шагом он догнал Малька через полминуты, тот ждал его у того самого Т-образника Уголька.
— Пап.
— Молчи и дыши носом. Идём.
Проводник шёл сзади, ровно в полутора шагах. Багор его слышал по подошве, у проводника подошва была новая, не копотская, чуть мягче скрипела.
Прошли Т-образник. Дальше труба становилась шире, выходили в основную. Основная труба у Станции семь падала вниз, в главный сбрасывающий ствол, туда, куда Багор каждую смену сбрасывал ящики. Туда, в тьму, в печь, через клапан.
Багор двенадцать лет эту трубу видел сверху, с пульта, через смотровое окно. Знал, как в неё летят ящики. Знал, сколько до дна: три с половиной секунды, потом глухой шлёп. Знал, как гудит печь под трубой. Знал, что под печью, за тремя герметиками и метром бетона, был бункер выгрузки, туда шёл пепел, и раз в месяц его вывозили наружу, в Ржавь, на специальный съёмный контейнер.
В бункер выгрузки шла отдельная магистраль. Старая. Ещё Старых Времён. По ней раз в месяц ездили на обслуживание. Багор её знал.
Труба расширилась. Вышли в ствол. Ствол был вертикальный, тёмный, с запахом жжёного и ещё чего-то маслянистого, резинового, жирного. Печь снизу гудела ровно. На уровне, куда они вышли, была технологическая площадка полметра шириной, металлическая решётка, поручень. По этой решётке Багор раз в месяц ходил с проверкой на течи. Сегодня он стоял на ней впервые с сыном.
Малёк встал на решётку, посмотрел вниз, туда в черноту, где гудела печь. Палец на ремешке снова. Раз, два, три, четыре. На четвёртом стуке первый сдвиг, не вернулся на раз, пошёл на пять. Значит, страшно.
Багор присел рядом.
— Малёк.
— Чё.
— Три с половиной секунды, — сказал Багор и снизу, из ствола, долетел ровный гул печи, под герметиком, под тремя дверьми и метром бетона. — Ноги вместе. Руки крест-накрест к груди. Не кричи.
— А ты.
— Я за тобой.
Малёк дышал ртом.
— А если...
— Никаких если.
Пацан посмотрел снизу, не в глаза, куда-то в подбородок, и палец у него на ремешке сбился с пятого обратно на раз.
— Я считать буду, — сказал.
— Считай, — ответил Багор. — Ну давай.
Проводник встал у поручня. Багор обернулся к нему.
— Ты.
— Я за вами.
— Ты не спрыгнешь. Ты в бункер не полезешь.
— Я полезу.
— А тебе разве положено?
Проводник помолчал. Моргнул дважды.
— Мне положено, чтобы вы добрались до Отвалов.
Багор подсадил пацана. Ноги вместе, руки крест-накрест. Малёк дёрнулся раз, инстинкт, как у всех копотских, у которых с рождения труба впитана как черта, куда не лезь, но ноги ещё были у Багра в ладонях и Багор ему сказал: «я ж с тобой, пошли», и толкнул вниз. Не сильно. Ровно, как ящик на ленте.
Малёк полетел.
Багор на секунду, не больше, задержался, чтобы поглядеть, не застрял ли на краю, не зацепился ли курткой за решётку. Сын ушёл вниз ровно, в темноту, губами одними «раз, два, три».
Багор шагнул следом, ноги вместе, руки крест-накрест. Печь под ним гудела снизу, как гудела двенадцать лет со стороны пульта, и сверху, с технологической площадки, он её слышал теперь так же, как её слышали в последнюю свою секунду те, кого он туда отправлял.
«Эдик, — шепнула Лена. — Падай уже.»
Он падал и считал. Раз. Два. Три. На трёх с половиной клапан под ним хлопнул и пружинно принял вес, как и должен был. Ударило не в печь, она ж под герметиком, а в бункер выгрузки, в кучу тёплого пепла и остатков по колено, которые он, Багор, сам накидал за двенадцать лет. Подъём амортизировал корпус, но левую кисть припечатало между рёбрами и лямкой рюкзака, и там, в пальцах, что-то хрустнуло. Не сразу, на полудыхе, на второй секунде. Мизинец стал будто чужой. Рядом в темноте закашлялся Малёк. Значит, жив.
Багор встал, пепел с ног стряхнул и в темноте нащупал Малька, взял за руку. Рука была тёплая, по-человечески, не как тот сгусток в подсобке.
Сверху, со ствола, раздался приглушённый удар, и через три с половиной секунды минус полсекунды проводник приземлился в двух шагах от них, в пепле, боком, на колено. Встал, включил фонарь. Луч был узкий.
— Магистраль вывоза в той стороне, — сказал проводник. — Ровно двадцать метров. Контейнер через три часа.
Багор повёл Малька в темноте. Руку его держал крепко.
Золотой Купол, уровень связи.
Игла сидел на краю кушетки в узком кабинете узла связи, без куртки, в одной рубашке. Руки на коленях, левая подрагивала, правая нет, ей он держался за шею, за основание черепа, где разъём.
В кабинете никого. Лампа на потолке одна, холодная, белая. У стены терминал, экран тусклый, ждёт.
Игла дышал ровно. Дышал по счёту, как учили: четыре вдох, четыре выдох. На втором выдохе пальцы правой руки коснулись трёх штуцеров у основания черепа. Один, два, три. Контакт есть.
Закрыл глаза. Опустил голову.
Подключился.
Сначала была тишина, потом ровный гул, будто где-то далеко работает генератор, а потом голос.
«Канал Игла-шесть. Приём.»
— На приёме, — сказал Игла вслух, губами.
«Отчёт по активу Эдуард Болотов.»
— Актив и объект Малёк-семь покинули капсулу в 05:42. Выведены мной через жилой коридор первого уровня до шахтного лифта. Встреча проведена в 05:58. Актив согласился на предложенный маршрут.
«Метод согласия.»
— Метод «другого не будет». Актив оценил маршрут независимо и принял. Давления не применял.
«Подтверждено. Продолжайте.»
— Актив получил ключ от бригадира Хряща. Пароль сработал. Бригадир исполнил инструкцию, выписал смену на седьмую. В ходе передачи ключа бригадир дал активу дополнительную устную рекомендацию, не совпадающую с протоколом.
«Содержание.»
— Пообещал, что если вновь окажется в исполнительной позиции, решение примет иначе. Не относится к операции.
«Принято к сведению. Далее.»
— Актив прошёл через подсобку лом-магистрали, выполнил замену фильтра респиратора. В ходе замены обнаружен биологический объект.
«Тип.»
— Спора Гнили, вегетативная стадия. Обнаружена в резьбовом патроне фильтра ФС-4 старого образца. Партия заводская, склад Сборщиков.
Гул чуть изменился.
«Повторите стадию.»
— Вегетативная. Тёплая, подвижная. Актив опознал правильно, не сообщил о находке никому, кроме меня в моём присутствии.
«В твоём присутствии подтвердил?»
— Нет. Объект произнёс фразу в подсобке, не адресуясь. Слышал я, слышал актив.
«Где сейчас спора.»
— Раздавлена, осталась в подсобке Станции семь. Рекомендую протокол санобработки по регламенту четыре, с изъятием партии картриджей.
«Принято. Протокол запустим. Далее.»
— Актив, объект и я прошли через лом-магистраль до третьего лаза. В трубе произошло внеплановое столкновение с группой досмотра журнала. Три Глухих. Актив нейтрализовал двоих нелетально: лом в артериальную зону, разрыв мембраны фильтра.
«Третий?»
— Третьего остановил я. Показал код триста шесть. Откат в пятый коридор. Рапорт я закрою сам.
«Инцидент в рапорте как?»
— Координационный сбой. Досмотровая группа действовала на основании ранее поданного Хрящом списка. Хрящ списка не снял. Обвинение на бригадира не пойдёт.
«Почему.»
— Потому что Хрящу мы обещали, что его пацанов не тронут. Если обвинение пойдёт, обещание снимется.
В канале повис гул, чуть длиннее первого раза.
«Игла-шесть. С каких пор нам важно, что обещано сборщикам Копоти?»
Игла сидел с закрытыми глазами, не отвечал.
«Игла-шесть.»
— Решение принято в поле, — сказал Игла ровно. — Обоснование будет в закрытом рапорте. В канале сейчас три минуты сверх нормы.
Гул чуть стих.
«Принято. Продолжай.»
— Актив с объектом совершили сброс через технологическую площадку в бункер выгрузки. Время падения три с половиной секунды, штатно. Я прыгнул следом. Посадка жёсткая. У актива ушиб грудной клетки справа, две-три реберные трещины, получены ранее, при нейтрализации досмотровой группы. Перелом дистальной фаланги мизинца левой кисти при приземлении. Актив функционален. До Отвалов дойдёт. Сейчас группа движется по магистрали вывоза к северо-западному периметру. Выход через три часа. Далее на пустошь, Отвалы, группа формируется на восьмые сутки.
«Приоритеты.»
— Объект приоритет один. Актив приоритет два. Сохранность группы приоритет три.
«Принято. Сеанс окончен.»
— Прошу, — Игла выдохнул через зубы. — Прошу пятнадцать секунд.
Гул стал тише.
«Разрешено. Сеанс семейной связи Игла-шесть, пятнадцать секунд.»
Гул изменился, ушёл на полтона ниже. Сквозь него, издалека, как через воду, пошёл другой голос. Женский, ещё детский, чуть простуженный.
«Когда ты вернёшься?»
Игла не ответил. Сидел с закрытыми глазами.
«Когда ты вернёшься, братик.»
— Скоро, — сказал Игла.
«Мне дали сегодня долю. Они сказали, что это потому, что ты хорошо работаешь. Это правда?»
— Правда.
«А когда ты вернёшься, мне всегда будут так давать?»
— Да.
Девочка дышала. Где-то у неё сзади жужжал кондиционер, характерный для Второго уровня Купола. Игла этот звук знал.
«Я ждала.»
— Знаю.
«Мне страшно одно...»
Игла открыл глаза.
«Сеанс окончен через три. Два. Один.»
Голос девочки обрезало на середине слова. Осталась только тишина, ровная, кабинетная, с гудением лампы.
Игла снял руку с разъёма. Медленно. Правой ладонью, три штуцера. Палец дрогнул на среднем, оторвался не сразу, прилип, будто контакт не хотел разрываться. Игла подождал секунду, дёрнул руку силой. Штуцеры остались на месте. В ладони пошло мелкое пощипывание, ломка начинается через минуту после отключения. Сейчас уже полторы минуты без Системы. Сейчас придёт.
Пришла.
В голове сначала стояла пустота, а потом вдруг стал слишком громким звук лампы на потолке, слишком громким звук собственного сердца, слишком громким звук воздуха в трахее.
Игла прижал ладони к ушам.
Ладони дрожали обе. Даже правая.
Сказал сам себе, негромко, в ладони:
— С-с-спокойно. Спокойно. С-с-с.
«С» ушёл на запинку. Значит, Система дальше его к себе не возьмёт. Таков регламент, ломка раз в трое суток, максимум. Игла давно знал, если «с» пошло врозь, всё, отбой до следующего окна.
Пятнадцати секунд сестры должно было хватить.
Сидел, дышал. Четыре вдох. Четыре выдох. Палец не на разъёме, в свободной правой ладони. Всё равно тянет. Всё равно хочет назад, где гул.
Сестра дышит на Втором уровне, где жужжит кондиционер. У сестры есть доля, потому что он хорошо работает. Если он работает плохо, у сестры доли нет. Если его нет, у сестры нет Второго уровня. И нет кондиционера. И нет двери, за которой она сегодня спросила его в пятнадцатый раз когда ты вернёшься.
Игла встал. Надел куртку. Проверил в кармане, три капсулы Системы, на случай если придётся подключиться раньше срока, в поле. Три мало. Обычно выдают пять. Но выдали три.
Значит, они знают, что он может сорваться. Значит, ему дают меньше, чем нужно.
Игла на это усмехнулся одними губами, без звука. Вышел из кабинета узла связи. В коридоре его ждал куратор в сером. Куратор не говорил ничего, просто кивнул в сторону лифта. На лифте вниз, к выходу в служебный шлюз. Оттуда на периметр. Оттуда на пустошь, по следу актива.
В лифте Игла прислонился лбом к зеркалу. Зеркало было холодное.
— Эдуард Болотов, — сказал он зеркалу, тихо, пробуя на вкус голос без гула. — Объект Малёк-семь. Трое суток до Отвалов. Контактная группа Жнецов на восьмых сутках.
Голос получился планшетный. Ровный. Красивый.
Значит, ещё держится.
Значит, ещё на поводке.