Пролог. Четыре миски

Потрескивание.

Сырая ветка лопнула в костре — короткий сухой щелчок, россыпь рыжих искр. Одна долетела до ботинка. Погасла. Дым потянул вправо, утащив за собой запах смолы.

Пустырь. Бетонный забор с проломами, бурьян по пояс. Дальше — кусок дороги и жёлтый фонарь, единственный на всю улицу. Мигал — то разгорался, то тух, будто не мог решиться.

Обычный октябрь.

Костёр маленький, на одного. Обрезки поддонов и пара сырых веток от тополя за забором. Котелок снял с рогатины, обернув ладонь рукавом куртки. Пшёнка разварилась и пригорела — горьковатый запах мешался с дымом, густой и тёплый. Скулы свело, хотя есть не хотелось.

Миски достал из бокового кармана рюкзака: четыре штуки, одна в другой. Мятые, закопчённые. Расставил полукругом на фанере, промежутки в ладонь — одинаковые, как всегда. Когда-то это имело смысл: четверо, плечом к плечу, не задевая локтями. Расставлял так сотни раз — на привалах и в подвалах, на крыше общежития, где ветер задувал пламя и приходилось прикрывать котелок рюкзаком. Руки помнили расстояние.

Наклонил котелок. Каша сползла в ближнюю миску — густая, с комками. Ложка вошла и осталась стоять. Подождал. Взял миску, алюминий обжёг подушечки пальцев — не отпустил. Держал, пока жар не стал терпимым. Начал есть.

Три миски стояли пустые.

Каша остывала. По краям затянулась плёнкой, а под ложкой ещё парила. Пресная — соль забыл. Или не забыл. Доскребал со стенок, собирая крупинки так, будто следующая порция неизвестно когда.

Доел. Поставил свою рядом с пустыми, и капля каши попала на край соседней миски. Снял пальцем, вытер о штанину.

За пустырём прогудел поезд — протяжный, низкий звук. Растёкся и ушёл. Собака тявкнула за забором, один раз, и стихла.

Тишина возвращалась, заполняя пустырь от забора до забора. Обычная — осенняя, городская. Где-то капала вода с крыши.

Фонарь погас.

Можно было что-нибудь сказать. Про кашу — пригорела опять. Или про фонарь. Когда-то сказал бы — вслух, себе, обязательно подобрав слово, чтобы смешно.

Не сказал. Встал.

Рюкзаки стояли у обломка стены — три в ряд, четвёртый, его, чуть в стороне, расстёгнутый. Три других застёгнуты. Лямки затянуты, подогнаны под чужие плечи.

Правая лямка подшита суровой ниткой, стежками в полсантиметра, на клапане соседнего — пятно, бурое, въевшееся в ткань, которое не брали ни вода, ни спирт. Третий стоял чуть впереди остальных. Самый маленький. Нижний карман застёгнут на английскую булавку вместо молнии. Молния сломалась давно, и хозяин не починил. И уже не починит.

Проверил каждый. Руки знали маршрут: клапан и пряжка, потом — боковой карман. Поправил лямку — съехала, провёл ладонью по пятну. Булавка держала.

Вернулся к костру. Сел. Вытер ложку о штанину, убрал в котелок.

Посидел.

Огонь оседал. Угли подёрнулись серым, тепло уходило — сначала от спины, потом от рук. За забором проехала машина, мазнув светом фар по бурьяну. Темнота вокруг стояла обычная. Не та.

Рука в карман. Пальцы нашли среди мелочи и крошек. Болт. С шестигранной головкой, ржавый по резьбе.

Достал. Покачал на ладони — металл холодил кожу.

Бросил.

Невысоко. Метра на три вперёд. Болт описал короткую дугу и упал в грязь у обломка кирпича. Стукнул, откатился. Лёг.

Не завис. Не исчез.

Секунду смотрел на болт. Другую. Болт лежал в грязи.

Не поднял.

Угли ещё держали красноту, но не грели, и потрескивание стало редким — щелчок, длинная пауза, ещё щелчок.

Лёг на бок, спиной к стене, лицом к углям. Земля была холодная — холод шёл через куртку, через свитер, до рёбер, ровный и тупой. Не подстелил.

Три рюкзака за спиной. В ряд. Как стояли всегда.

Закрыл глаза. Поезд прогудел ещё раз — дальше и тише, на грани слышимости, — и пустырь стих, и угли дотлевали в темноте, и было слышно только дыхание, ровное и медленное, и где-то за бетонным забором — шорох начинающегося дождя.

Семь лет назад.