Глава 1. Тишина
Мокрая трава по щиколотку. Подошвы скользили — глина, размытая дождём, липла к ботинкам, и при каждом шаге чавкало так громко, что Нунан морщился. На деле не громко — просто привычка. На чужих объектах любой звук под ногой — лишний.
Далёкий гул трассы тянулся ровной полосой за спиной, привычный, как шум крови в ушах. Левее — огни блокпоста, тусклые, жёлтые. Два прожектора, один не работал. Лещ говорил — «смена в два сорок, патруль ходит по часовой, слепая зона — от столба до кустов, сорок метров, три минуты». Откуда знал — не спрашивали. Лещ всегда знал.
Забор. Бетонные столбы через каждые три метра, между ними — сетка-рабица, проржавевшая понизу, с бурыми подтёками у основания. Сверху — три нитки колючей проволоки. Новой, блестящей. Поставили недавно, после того как по телевизору объявили «расширение зоны отчуждения». Телевизор не объяснил, что именно расширилось и почему. Лещ нашёл человека, который знал больше.
— Три минуты до смены, — сказал Лещ. — Давайте.
Он уже стоял у дыры — отогнутый лоскут сетки, аккуратный, как дверца. Нашёл заранее, проверил днём, запомнил ориентиры: столб с трещиной, куст шиповника слева. Так Лещ работал всегда. Объект осматривается до дела. Отходные пути — до входных. Часы, тайминги, смены — до всего остального.
Филин полез первым — так повелось ещё с первых дел: самый лёгкий, самый тихий. Лещ придержал сетку, чтобы не звякнула. Филин протиснулся, зацепился рюкзаком, дёрнулся — Лещ приподнял край. Прошёл. За Филином — Нунан. Протиснулся быстрее, но зацепил рукавом — ткань треснула, тихо.
— Как в старые добрые, — сказал он. — Только колючка новее.
Лещ не ответил. Считал секунды.
Гром лез последним. Отогнул проволоку голыми руками — толстую, в палец — молча, без гримасы. Пролез, отпустил. Проволока качнулась и замерла. На ладони осталась вмятина, красная, глубокая. Он сжал кулак, разжал. Пошёл.
По ту сторону — такая же трава, такая же земля. Ничего не изменилось. Тот же пологий склон, тот же ветер, та же луна за облаками. Нунан ждал — сам не знал, чего. Чего-то. Ничего не случилось.
Полынь пахла сильнее, чем должна в апреле. Месяц до цветения, а запах стоял густой и горький, будто лето наступило в одном месте раньше, чем во всех остальных. Под полынью — ещё что-то: металлическое, тонкое, на грани ощущения. Как будто лизнул батарейку.
Филин оступился на кочке, и Гром подхватил его за локоть. Быстро, привычно.
— Спасибо, Тарас, — сказал Филин.
Гром убрал руку.
Лещ обернулся на дыру в заборе. Секунду смотрел — запоминал расстояние, угол, ориентиры. Потом повернулся.
— Пошли.
Поле начиналось сразу за забором — неровное, бугристое, с чёрными проплешинами. Трава доставала до колен. Шли гуськом: Лещ первый, за ним Нунан, Филин, Гром замыкающим. Строй привычный, десятки раз отработанный — на чужих дворах, на стройках, на задних дворах складов.
Только объект другой. На складах знаешь, что внутри: товар, сторож, сигнализация. Тут — не знал никто. Лещ прочитал всё, что нашёл. Нашёл мало. Слухи, обрывки, пьяный треп водителя, который возил грузы к блокпосту. «Там хрень какая-то. Всякая хрень. Но за эту хрень платят».
Шли молча. Фонари выключены — луна давала достаточно. Под ногами пружинила земля, странно мягкая для апреля. Нунан считал шаги. На шестьдесят восьмом — нормально. На сто четырнадцатом — заметил. На двести втором — остановился.
Тихо.
Не так, как тихо бывает ночью в поле, — когда мир спит, но шуршит, скрипит, булькает, дышит сотней маленьких ртов. По-другому. Трасса за спиной ещё гудела, но ближние звуки кончились. Не было птиц. Не было лягушек — а должны были быть: апрель, влажная земля, лужи в каждой колее. Ветер гнул траву — Нунан видел, как стебли качаются, — но шелеста не слышал. Как будто из мира вырезали один слой, оставив остальные нетронутыми.
— Лещ, — сказал Нунан. — Тут тихо.
— Тихо — хорошо, — сказал Лещ, не оборачиваясь.
— Нет. Тихо — неправильно.
Лещ остановился. Прислушался. Повёл головой, как делал, когда пересчитывал охранников на объекте, — медленно, слева направо.
Гром замер. Раздул ноздри — как собака, уловившая запах.
— Тихо, — сказал Гром.
Лещ после этого молчал дольше обычного.
— Звери же убежали, — сказал Филин. — От этой... штуки. Которая случилась. Все убежали, вот и тихо.
Никто не ответил. Объяснение было разумное. Звери убежали, птицы улетели. Но Нунан стоял посреди поля и чувствовал подошвами: трава жёсткая, как проволока. Наклонился, потрогал землю ладонью. Тёплая. В апреле, ночью, после дождя — тёплая. Как будто под дёрном проложили трубы.
Вытер руку о штанину. Ничего не сказал. Земля здесь была неправильная. Тишина — тоже.
— Двести метров до деревни, — сказал Лещ. — Пошли.
Пошли. Луна вышла из-за туч, и стало видно дальше: поле, пологий склон, силуэты деревьев на гребне. Обычный пейзаж. Деревня впереди — тёмная, ни одного огня. Выселили две недели назад, автобусами, с солдатами. Лещ рассказывал — Нунан слушал вполуха. Теперь слушал бы внимательнее.
Тишина лежала на поле, как плёнка на остывшей каше, — ровная, гладкая. Нунан шёл и ловил себя на том, что старается ступать тише. Шуметь здесь казалось неправильным. Как разговаривать в пустой церкви.
Деревню сначала учуяли: мокрый бетон и что-то кислое — то ли прокисшее молоко, то ли квашеная капуста, забытая в погребе. Потом проступили силуэты: покосившийся штакетник, крыша с провалом, труба. Домов — шесть. Два стояли ровно, остальные завалились — как карточные домики, которые толкнули и забыли собрать.
Лещ остановился у первого дома. Обошёл по кругу, посветил на стены, на окна, на дверь. Заглянул за угол.
— Два входа, — сказал он. — Один рабочий. Второй завален.
Вошли через рабочий. Дверь висела на одной петле. Нунан — вторым, сразу за Лещом. Привычка: первый проверяет, второй осматривает. Руки сами нашли оконную защёлку — повернули, проверили. Открывается, не заклинит. Палец скользнул по дверным петлям: ржавые, но целые. Второй выход — окно на противоположной стене. Семь шагов.
Комната. Небольшая, метров двенадцать. Стол, два стула, один опрокинут. На столе — тарелка с засохшей кашей, рядом ложка, алюминиевая, советская, с выбитым клеймом на ручке. Каша потрескалась, как пересохшая земля. Мухи не летали — ни одной. Кусок хлеба на краю стола — без плесени. Две недели, и без плесени. Календарь на стене: март.
На верёвке за окном — бельё: наволочка, детская кофта с медведем на груди, полотенце. Мокрое. Вторую неделю мокрое. Не высохло и не высохнет — сырость стояла в воздухе, неподвижная, липкая, не реагирующая на ветер. Кто-то вешал это бельё утром, собираясь вечером снять. Вечером приехали автобусы.
В дальнем углу Лещ присел, посветил на пол. Осмотрел плинтус, стену, провёл лучом по потолку. Искал не добычу — искал опасность. Нунан остался у двери. Гром стоял на пороге, перегородив проём плечами. Филин замер у стола, смотрел на тарелку.
— Не трогай, — сказал Лещ, не поднимая головы.
Филин отдёрнул руку от тарелки.
Нунан прислонился к стене — и отпрянул. Стена была горячая. Не тёплая — горячая, как батарея зимой, когда кочегар не жалеет угля. Ровный сухой жар шёл изнутри кладки. Вышел на улицу, приложил ладонь снаружи — холодный камень, мокрый от росы. Вернулся. Приложил изнутри — жар.
Гром тоже тронул. Отдёрнул руку. Посмотрел на ладонь, потом на стену. Отступил на шаг.
Лицо в свете фонаря — белое. За шесть лет Нунан ни разу не видел у Грома такого лица. Гром, который ломал замки голыми руками и не морщился. Этот Гром стоял у стены.
— Центральное отопление работает, — сказал Нунан. — Коммунальщики бы обрадовались.
Филин хмыкнул — коротко и благодарно. Гром и Лещ — нет.
На подоконнике стоял чайник. Медный, закопчённый, с деревянной ручкой. Нунан потянулся — и чайник взлетел вверх, едва он его коснулся. Не опрокинулся — именно взлетел, легко, как бумажный. Перехватил, заглянул внутрь. Полный. Вода стояла до краёв, мутная, с зеленоватым оттенком. Качнул — вода плеснула, тяжёлая, настоящая. А чайник с полным литром воды весил как пустая кружка.
Поставил обратно. Медленно, аккуратно, как ставят вещь, которая может укусить. Отряхнул руки.
Лещ наблюдал. Ничего не сказал. Вышел, заглянул в соседний дом — пробыл минуту. Вернулся.
— Там стена холодная, — сказал он. — Изнутри. Снаружи — нормальная. Наоборот.
— Наоборот, — повторил Нунан.
Лещ кивнул. Достал из кармана блокнот — маленький, в клетку, с огрызком карандаша на резинке. Написал что-то. Нунан знал этот блокнот: в нём были маршруты, тайминги, схемы объектов. Теперь — горячая стена. Холодная стена. Лёгкий чайник.
Шесть домов в деревне. Два они осмотрели. В каждом — вещь, которая вела себя неправильно. Хлеб без плесени и стена без причины. Чайник без веса. Сколько ещё — в остальных четырёх?
— Двадцать минут, — сказал Лещ. — Собираемся.
Вышли с другой стороны деревни, через огород — капустные грядки, вскопанные к посеву, семена в борозде, присыпанные землёй. Кто-то сажал. Двумя руками, привычными к этой работе. Теперь капуста не вырастет, и тот, кто сажал, сюда не вернётся.
Дорога — разбитый асфальт с лужами — вела к промзданию. Длинное, одноэтажное, кирпичное, с железными воротами. Бывший гараж или цех — буквы на фасаде облезли, осталось «...ремонт сельхо...». Из-за крыши торчала труба котельной, обломанная на середине. Провода ЛЭП между столбами провисли до земли, и Лещ обвёл их фонарём, молча показав остальным: не задеть.
Начинало светать. Темнота размывалась, и предметы теряли чёткость — не становились виднее, а наоборот, расплывались. Нунан тёр глаза. Не помогало.
Потрескивание началось на полпути.
Негромкое. Будто мяли целлофановый пакет — ритмично, с паузами. Потрескивание. Единственный звук на километр — всё остальное молчало, и этот треск стоял в тишине, как столб посреди пустой комнаты.
Нунан остановился. Прислушался. Звук шёл отовсюду и ниоткуда — лез в уши, забивался в зубы, в затылок. Источника не было. Не впереди, не сбоку — везде. Кожу на щеках стянуло, как от мороза, хотя воздух был тёплый. Волоски на тыльной стороне ладоней встали. Нунан посмотрел на свою руку — волоски стояли торчком, все, каждый, как маленькие антенны.
Лещ поднял руку.
— Стой.
Все встали. Без обсуждения, без переглядок — одно слово, четверо замерли. Так работали всегда: Лещ говорит «стой» — значит, стой.
Лещ присел. Пошарил по земле, подобрал камушек. Взвесил в руке. Посмотрел вперёд. Бросил — метра на четыре, по дуге. Камушек шлёпнулся в лужу. Нормально.
Поднял ещё один. Бросил левее.
Камушек пролетел полтора метра и вспыхнул. Синим — ярким, как сварочная дуга. Щелчок, сухой и резкий, от которого заложило ухо. Доля секунды. Камушек упал на асфальт — тёмный, оплавленный. Тонкая нитка дыма поднялась и растворилась. Запахло палёным и чем-то резким, химическим — как в больнице, как рядом с работающим кварцем. Озон.
Тишина.
— Так, — сказал Лещ. — Значит, бросаем и смотрим. Дальше не идём, пока не проверим.
Подобрал обломок кирпича. Бросил правее. Пролетел, упал в грязь. Ещё один — ещё правее, на метр. Упал. Встал и пошёл — туда, куда камни ложились без вспышки. Шаг — бросок — оценка — шаг. Метод рождался здесь, на разбитом асфальте, из инстинкта планировщика, который привык проверять замки, прежде чем лезть в окно.
Нунан считал. От места вспышки до тропы — два метра. Филин шёл третьим. По левому краю.
Полшага.
Прошли по правой стороне, там, куда камушки падали чисто. Лещ вёл, бросая через каждые три-четыре шага. Камушки ложились нормально. Потрескивание осталось слева, невидимое, безразличное — потрескивало себе, не для них, не из-за них.
Потом Нунан услышал шипение. И запах — палёная ткань.
Филин стоял, вывернув шею, пытаясь заглянуть себе за спину. На рюкзаке — полоса. Чёрная, оплавленная, с дымящимися краями. Ткань разошлась, и под ней — свитер, тоже потемневший. Ниже, на пояснице — красная полоса кожи. Набухающая.
Гром уже стоял рядом. Стянул рюкзак с Филина — одним движением, как снимал десятки раз. Задрал свитер. Достал из бокового кармана аптечку, открыл, намотал бинт на два пальца, выдавил мазь. Мазал молча. Не спросил, больно ли. Не прокомментировал. Руки двигались точно и быстро, как у человека, который умеет зашивать, перевязывать и накладывать шину — и делал это не раз.
— Ерунда, — сказал Филин. — Не чувствую почти.
Руки у него тряслись. Мелко, быстро, обе. Он убрал их в карманы.
Нунан стоял и смотрел на полосу ожога. Десять сантиметров длиной, два — шириной. Розовая кожа, пузырящаяся по краям, в центре — белесая, тонкая, как пергамент. Лямка рюкзака прошла в сантиметре. Рюкзак принял на себя — ткань, свитер, и только остаток прошёл до кожи. Если бы рюкзак висел ниже. Если бы Филин сделал полшага влево. Если бы шёл без рюкзака — как хотел, как предлагал на привале: «Давай я налегке, всё равно пустой». Если бы —
— Ну, — сказал Нунан. — Могло быть хуже.
Пауза.
— Могло быть намного хуже.
Ещё пауза. Длиннее.
— Могло...
Замолчал.
— Ладно, — сказал он.
Лещ закончил проверку обхода. Филин надел рюкзак, поморщился — лямка легла рядом с ожогом, — переместил на другое плечо. Пошли дальше. Потрескивание за спиной стихало рваными щелчками, как догорающий костёр. Гасло, уходило. Запах озона остался в неподвижном воздухе, и тишина стала гуще — на один слой плотнее прежней.
Оставшиеся двести метров до промздания шли иначе. Не как на складе, не как на объекте — по-другому. Лещ бросал камушки перед каждым поворотом. Гром шёл ближе к Филину — вплотную, в полшага. Нунан молчал. Раньше шутил бы — про то, как они выглядят со стороны, четверо взрослых мужиков, крадущихся по полю за камушками. Сейчас — не шутил. Камушек — бросок — тишина. Камушек — бросок — тишина. Все падали нормально. Нормально.
Промздание встретило запахом — ржавчина, бетонная пыль и что-то кислое, металлическое, как старая батарейка на языке. Запах забивался в ноздри и не уходил — Нунан сплюнул, но привкус остался.
Ворота распахнуты: одна створка на петле, вторая лежит на земле, вросла в грязь. У порога — масляное пятно, старое, впитавшееся в бетон. Рядом — следы ботинок в пыли. Свежие. Не их.
Лещ показал на следы, потом на Грома. Гром кивнул, встал у стены сбоку от входа. Внутрь вошёл первым — фонарь в левой руке, правая свободна.
Внутри — темнота, бетонный пол в трещинах, остатки верстаков вдоль стен. Справа — кран-балка, рельс вдоль потолка, крюк на цепи, неподвижный. На стене — доска с ключами, пустая, только один гвоздь согнут, и на нём висит бирка с номером «4». Плакат по технике безопасности, текст выцвел, но нарисованный рабочий в каске ещё улыбался.
Фонарь прошёлся по углам, потом по потолку. Балки целые. Крыша держит.
В дальнем углу кто-то сидел.
Гром шагнул вперёд, закрыв Филина плечом. Лещ направил луч. Мужик лет сорока, щетина в неделю, камуфляжная куртка с чужого плеча — велика, рукава подвёрнуты. Рюкзак у ног, рядом — фонарь, погашенный. Руки на виду, пустые. Щурился от света.
— Свои, — сказал мужик. Голос хриплый, спокойный. — Убери фонарь. Глаза.
Лещ опустил луч — не убрал, а опустил, чтобы свет падал мужику на грудь, не в лицо.
— Давно здесь? — спросил Нунан.
Он уже сидел на корточках, в трёх метрах от мужика. Расстояние, на котором разговаривают, не подходя.
Мужик посмотрел на него. Потом на остальных, по одному.
— Второй раз захожу, — сказал он. — Первый — позавчера. Тут два дня назад всё было по-другому.
— В каком смысле?
— В прямом. Дорога, по которой шёл сюда, — теперь трещит. Не трещало позавчера.
— Трещит, — повторил Нунан. Кивнул, как будто это было нормально. Как будто они не столкнулись с тем же полчаса назад. — И что делаешь?
— Обхожу. Камушек кинь вперёд — если пролетел, иди. Если нет — не иди.
— А если не пролетел?
Мужик помолчал.
— Был один, — сказал он. — Вчера. Не кидал ничего. Шёл напрямик. Я крикнул — не услышал. Или не захотел. Дошёл до того места. — Мужик посмотрел на свои руки. — Быстро. Вспышка — и всё. Даже крикнуть не успел.
В цеху стало тихо. Капала вода — где-то в глубине, за верстаками, мерно, как метроном.
— Как звали? — спросил Филин.
Мужик посмотрел на него.
— Не знаю, — сказал он. — Не знакомились.
Лещ стоял в стороне. Молчал. Слушал так, как слушал наводки: с полуприкрытыми глазами, запоминая каждое слово.
— А вот, — мужик кивнул на угол за верстаком. — Вчера не было.
Нунан подошёл. На бетонном полу лежала штука. Размером с кулак, неправильной формы, рыжевато-медная. Похожа на цветок — если бы цветок отлили из меди и оплавили с одного бока. Присел, потрогал пальцем. Тёплая. Ровное тепло шло изнутри, как от грелки. Не горячо. Приятно — как ладонь живого человека.
— Кое-что такое покупают, — сказал мужик. — За большие деньги.
— Кто покупает? — спросил Нунан.
— На КПП. «Буханка» стоит. Там спросишь.
Лещ подошёл. Присел рядом с Нунаном. Посмотрел на медный цветок, потом на мужика.
— На КПП, — повторил Лещ. — «Буханка». Запомнил.
Мужик посмотрел на него — оценивающе, как смотрят на человека, который запоминает слишком быстро.
— Осторожнее там, — сказал он. — Мужик в «буханке» — жулик. Но платит. Других пока нет.
— Разберёмся, — сказал Лещ.
Нунан поднял цветок. Легче, чем должен быть. Намного. Покрутил в руке — грани оплавленные, но ровные, будто их кто-то обточил. Или будто они сами так выросли. Обернул в тряпку, убрал в рюкзак.
Рядом, у стены, нашёл ещё: камень, гладкий, размером с куриное яйцо, голубоватый с белыми прожилками. Тоже тёплый. Подошвы стоящего рядом верстака были покрыты рыжим налётом — ржавчина, но странная, пористая, как хлебная корка. Нунан тронул ножку верстака, и ржавчина осыпалась хлопьями. Под ней — металл, тонкий, как бумага. Верстак, который простоял здесь двадцать лет и не ржавел, за две недели проржавел насквозь. Или за два часа.
Камень убрал в рюкзак.
Мужик поднялся. Потянул рюкзак — тяжёлый, лямка поехала, рюкзак завалился набок. Филин шагнул и подхватил за дно. Приподнял, придержал, пока мужик продевал руки в лямки. Просто. Как дыхание.
Мужик посмотрел на Филина. Долго. Будто увидел что-то, чего здесь не ожидал.
— Ты первый, кто тут помог, — сказал он.
Филин пожал плечами.
— Тяжёлый же, — сказал он.
Мужик кивнул и пошёл к выходу. У него на правом ботинке не хватало двух люверсов, и шнурок был продет через одну дырку, перекрученный. Нунан запомнил.
— Камушек кинь, — сказал мужик от ворот. — Перед каждым шагом. Камушек или гайку. Что есть.
Ушёл. Шаги по бетону — глухие, неровные — и темнота съела его за десять секунд. Потрескивание снаружи — далёкое, едва слышное, как радиопомеха.
— Один ходит, — сказал Филин.
— Дурак, — сказал Лещ.
Филин покачал головой.
— Смелый, — сказал он.
Обратно шли тем же маршрутом. Лещ впереди, гайки в горсти — набрал с пола в цеху, штук двадцать, ссыпал в карман куртки. Карман оттопырился, и при каждом шаге гайки тихо позвякивали.
Светало. Небо на востоке стало серым, потом грязно-жёлтым. Не рассветным — больничным, как будто тучи подсветили снизу жёлтой лампой. От него не становилось светлее — становилось виднее.
Деревню прошли быстро. Лещ не остановился — только посмотрел на дом с горячей стеной, как смотрят на знакомого, которого не хотят окликнуть. В свете раннего утра деревня выглядела иначе, чем ночью. Обычнее и страшнее одновременно. Днём видно было, что здесь жили: занавески в окнах, сапоги у двери, миска на крыльце — собачья, эмалированная, со сколом. Собаки не было. Нигде не было собак. Бельё на верёвке не шевелилось, хотя ветер тянул с запада. Детская кофта с медведем висела ровно, как приколоченная.
Воздух стал виден. Не туман — что-то другое. Едва заметная взвесь, искажавшая контуры деревьев на горизонте. Нунан моргнул — деревья выпрямились. Моргнул ещё раз — снова подрагивали. Как марево над асфальтом в июльскую жару, только жары не было.
Подошли к месту, где трещало. Лещ остановился. Достал гайку. Бросил — туда, где трещало два часа назад.
Упала. Тихо.
Бросил левее. Тихо. Правее. Тихо.
Потрескивание шло от дороги. Метров на пятнадцать правее прежнего места. Там, где два часа назад прошли без проблем.
— Оно двигается, — сказал Лещ.
Повернулся и стал искать обход.
— Обходим, — сказал Гром.
Обошли. Широкой дугой, метров тридцать лишних. Лещ бросал гайки через каждые четыре шага — достал из кармана, взвесил, бросил, посмотрел, шагнул. Ритм. Бросок — оценка — шаг. Уже не импровизация — уже привычка, два часа, и привычка. Гайки падали — глухо, в грязь, в траву, в лужи. Нормально. Потрескивание осталось позади, глохло, уходило.
Поле лежало перед ними, залитое мутным жёлтым светом. Трава — слишком зелёная для апреля, слишком яркая, будто её покрасили. Нунан старался не смотреть на неё. Смотрел под ноги — на комья глины, на лужи, на следы собственных ботинок, оставленные два часа назад. Следы были. Мир не изменился за два часа. Или изменился — но не там, где они оставили следы.
На полпути к забору Нунан услышал гул. Низкий, на грани слышимости — скорее вибрация в костях, чем звук. Как трансформатор за бетонной стеной. Секунду длился — и оборвался. Тишина, которая пришла после, была другой. Плотнее. Давила на перепонки, забивала уши.
— Слышали? — сказал Нунан.
— Нет, — сказал Лещ.
— Я слышал, — сказал Гром.
Филин потёр ухо.
— Что-то было, — сказал он. Помолчал. — А что, если оно к забору подвинется?
Никто не ответил. Лещ прибавил шаг.
— Ну, хоть погода хорошая, — сказал Нунан.
Филин усмехнулся — нервно, одними губами. Лещ не обернулся. Гром не обернулся.
Нунан усмехнулся тоже, себе, молча, и не стал продолжать.
Забор показался через двадцать минут. Столб с трещиной, куст шиповника. Дыра в сетке — на месте. Лещ проверил — посветил фонарём, убедился, что края не тронуты. Никто не приходил. Никто не заделал. Лещ полез первым — на этот раз первым. Потом Филин, потом Нунан. Гром — последним, придержав сетку, как придерживают дверь.
За забором мир вернулся.
Нунан услышал его раньше, чем пролез через дыру: шуршание травы, ветер в кустах, далёкий петух, лай собаки — нормальный, без хрипа. Птица чирикнула на столбе. Другая ответила.
Обычные звуки. Раньше он не замечал их, как не замечают воздух, пока он есть. Теперь заметил. Мир шуршал, дышал, чирикал — жил. На секунду показалось: вынырнул из воды.
Плечи опустились. Он не знал, что держал их поднятыми всё это время. Челюсть разжалась.
Сели в траву у забора. Минуту сидели молча. Просто сидели. Воздух здесь был другой — влажный, пахнущий землёй и травой, нормальный. Нунан вдохнул полной грудью и только тогда понял, что по ту сторону дышал мелко, верхушками лёгких, как дышат, когда стараются не шуметь. Или когда боятся.
Лещ разложил добычу на расстеленной тряпке: медный цветок, голубой камень. Два предмета. Два часа. Филин лёг на живот в траву — рюкзак отставил, чтобы лямки не касались спины. Свитер задрался, и полоса ожога была видна — красная, припухшая, с белыми пузырями по краям. Он не жаловался. Лежал, уткнувшись лбом в скрещённые руки.
Гром достал флягу, отпил, передал Филину. Тот приподнялся на локте, отпил, передал Нунану. Вода тёплая, с привкусом металла от стенок. Нунан пил медленно. Обычная вода. Нормальная. Предсказуемая. Вода, которая весит столько, сколько весит, и течёт туда, куда ей полагается, и не вспыхивает, и не висит в воздухе.
— КПП, — сказал Лещ. — «Буханка».
«Буханку» нашли через полтора часа — старый УАЗ на обочине просёлка, в километре от блокпоста. Выцветший тент, номера заляпаны грязью. На заднем бампере — наклейка «Осторожно, злой водитель». Внутри сидел человек в гражданском — крупный, лысый, с рацией на приборной панели. Лещ сел к нему на пассажирское. Нунан курил у капота. В траве у обочины Филин сидел спиной к «буханке», лицом к полю.
Через десять минут Лещ вышел.
В руке — деньги. Разложил на капоте, аккуратно, купюра к купюре. Четыре стопки, одинаковые — ветер с трассы шевелил края купюр, Лещ придавил ладонью, подождал. Нунан взял свою. Пересчитал. Пересчитал ещё раз — медленно, слюнявя палец. Посмотрел на Лёща.
Лещ кивнул.
— Поровну, — сказал он. — Как всегда.
Нунан убрал деньги во внутренний карман куртки. Застегнул на молнию. Столько за ночь они не делали никогда. Ни на одном складе, ни на одной квартире, ни на одной фуре с левым грузом. За всю их карьеру — ни разу.
Стояли у «буханки» и молчали. Утро было обычное — пасмурное, апрельское. Пахло мокрой землёй и бензином с трассы. Грузовик прогудел на шоссе. Женщина в телогрейке прошла по обочине с ведром, посмотрела на них, отвернулась. Мир ехал, работал, не знал.
Нунан достал сигарету. Размял, прикурил. Дым потянулся вправо — ветер дул с запада, обычный, апрельский, пахнущий сыростью и дорогой.
Он смотрел, как женщина с ведром уходит по обочине. У неё были резиновые сапоги, замотанные изолентой на левой голени. В семи километрах к северу от её резиновых сапог кто-то вчера шагнул в потрескивание и не крикнул. От него осталась вспышка. А от вспышки, от всей этой дряни — платили. Четыре стопки на капоте. Поровну.
— Мы ещё пойдём? — спросил Филин.
Лещ считал. Губы шевелились беззвучно — пересчитывал. Что — не сказал. Может, деньги. Может, шаги. Может, гайки, оставшиеся в кармане.
Гром смотрел в сторону забора.
Нунан открыл рот.
Закрыл.