Глава 2. Запах
Запах дошёл первым.
Жареное мясо — густой, тяжёлый дух, от которого свело желудок и набежала слюна. Нунан сглотнул. Мангал, суббота, пиво. Тело забыло, где находится.
Ветер качнулся, и к мясу прилипло другое. Волосы — горелые, тонкие, едкие. Пластик — плавящийся, химический. И под всем этим — сладковатое, без имени, потому что человек не должен знать этот запах.
Лещ поднял руку. Все остановились.
Июль. Третья ходка за месяц, шестая — с апреля. Маршрут привычный: поле, деревня, промздание, дальше на юг, к складам. Лещ вёл — гайки ложились чисто, детектора не было ни у кого, но Лещ бросал через каждые пять шагов, и ритм стал таким же привычным, как шаг. Бросок — оценка — шаг. Рутина, от которой зависела жизнь.
Запах тянулся с юго-запада. Нунан повернул голову — ветер оттуда, слабый, тёплый. Небо — выгоревшее, белёсое. Даже здесь.
— Тут кто-то, — сказал Лещ.
Не вопрос. Констатация.
Обогнули гаражи — длинный ряд металлических боксов, ржавых, с выбитыми замками. Нунан прошёл мимо третьего бокса, и взгляд зацепил что-то у стены — тряпка. Серая, скомканная. Через четыре шага понял: не тряпка.
Куртка. Камуфляжная, рукав оторван. Рядом — рюкзак на боку, лямки оплавлены, ткань целая. Лежал так, будто его уронили на ходу.
Ещё три шага. Жар ударил в лицо — сухой, плотный, как из открытой печи. Воздух дрожал у самой земли. Асфальт потемнел и блестел жирно, будто его облили маслом.
На краю тёмного пятна лежал человек. Лицом вниз, руки раскинуты.
Левая нога — обычная. Правая заканчивалась ниже колена. Не обрубком — огарком. Чёрное, бурое, белое. Кость, обнажённая, как ветка дерева, с которой содрали кору. Мясо вокруг неё запеклось и стянулось, как пергамент на решётке. Ткань штанины вплавилась в кожу — или в то, что было кожей. Ботинок стоял в полуметре, отдельно. Пустой. С завязанным шнурком.
Запах стоял такой густой, что его можно было трогать.
Нунан нагнулся. Колени подогнулись, и он уже стоял на четвереньках, и желудок вывернулся — быстро, без предупреждения. Каша. Вода. Ещё спазм — пустой, сухой, от которого заболели рёбра. Ладони упёрлись в горячий асфальт, шершавый, как наждачка. Пот заливал глаза.
Гром стоял рядом. Не тронул. Не сказал ничего. Подождал, пока Нунан поднимется, и подал флягу.
Нунан прополоскал рот. Сплюнул. Вытер лицо рукавом.
Филин стоял в пяти шагах, спиной к телу. Плечи подняты — высоко, к ушам, будто хотел втянуть голову. Руки в карманах.
Лещ присел у края марева. Не у тела — у границы дрожащего воздуха. На корточках, руки на коленях. Посмотрел на асфальт. Достал гайку, подержал на ладони и бросил в марево. Гайка пролетела полметра и вспыхнула жёлтым — коротко, жарко. Шипение — короткое, влажное. Гайка упала — тёмная, оплавленная.
— Термическая, — сказал Лещ.
Он посмотрел на тело.
— Шагнул прямо.
Нунан стоял и смотрел на ботинок. Тот самый, правый, с завязанным шнурком. Человек лежал лицом в асфальт. Не кричал — Нунан был уверен, он бы услышал. Значит, быстро. Или нет, но они были далеко.
— Давно? — спросил Нунан.
— Утро, — сказал Лещ. — Может, ночь. Не больше.
Нунан отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки. Руки не тряслись. Он ждал, что будут, — и они не тряслись.
Обошли широко, метров тридцать. Лещ бросал гайки — через каждые три шага. Нунан шёл и дышал ртом. Запах тянулся за ними ещё долго — метров двести, как нитка.
На складах было чисто. Запах здесь был другой — ржавчина, солидол, бетонная пыль. Два ангара, ворота нараспашку. Внутри — стеллажи, бочки из-под ГСМ, бетонный пол в масляных пятнах.
Гайки ложились без вспышек.
В дальнем углу первого ангара, между стеллажом и стеной, Лещ нашёл шайбу — плоскую, размером с ладонь, с зеленоватым мерцанием в центре. Рядом лежал перекрученный кусок серого. Лещ подержал его, убрал в карман, ничего не сказав. Прозрачный шарик нашёлся последним — размером с перепелиное яйцо, внутри плавал пузырёк воздуха. Лещ уронил — шарик отскочил от бетона без звука.
В соседнем ангаре Гром нашёл рюкзак. Чужой, полупустой. Внутри — фляга, пачка галет, нож с наборной рукоятью. И ещё штука — прозрачная, размером с кулак, покрытая белой изморозью. Нунан взял — и убрал руку. Ледяная. Не прохладная — ледяная, от неё заломило пальцы. В тридцатиградусную жару — ледяная.
Четыре находки и чужой рюкзак.
Нунан курил у ворот. Гром — у стены, фляга в руке. Филин — на перевёрнутой бочке, колени к груди. Не разговаривали.
— Ему уже не нужно, — сказал Нунан.
Никто не ответил.
Лещ паковал находки в тряпки — каждую отдельно.
— Нам — больше достанется, — сказал Нунан.
Шутка. Должна была быть шуткой.
Филин посмотрел на него.
— Дик.
— Что?
Филин покачал головой. Ничего не сказал.
Нунан затянулся, выдохнул. Дым ушёл вверх, в белёсое небо.
Шутка не получилась. Не потому что не смешно — потому что правда. Мёртвый не заберёт рюкзак. Мёртвый лежит лицом в асфальт, и правый ботинок стоит отдельно, и запах горелого мяса тянется по ветру ещё двести метров.
А четыре находки — в рюкзаке Леща. Две из них — из ангара, где мёртвый мог бы найти их первым, если бы не шагнул в марево.
Нунан попробовал мысль: «Мне жаль». Покрутил, как гайку перед броском. Отпустил.
Не жаль. Он не знал этого человека. Видел спину, ногу и ботинок.
«Буханку» нашли на том же месте — старый УАЗ на обочине просёлка, в километре от блокпоста. Тот же тент, те же заляпанные номера. На заднем бампере — наклейка «Осторожно, злой водитель». Водитель уже знал Леща — кивнул, не вставая.
Торговались дольше. Лещ раскладывал на капоте: шайба, серый кусок, шарик, ледяной камень. Водитель трогал каждый, крутил, щурился. Шарик подбросил — поймал. Поднёс к глазу, посмотрел сквозь.
— Этот — хорошо, — сказал он. — Этот — так себе. Этот — не знаю. Новый. Таких ещё не носили.
— Цена, — сказал Лещ.
Водитель назвал. Лещ посмотрел на него — тем взглядом, которым смотрел на барыг, принимавших краденое за полцены. Взгляд не менялся: спокойный, ровный, терпеливый. Нунан знал этот взгляд. Водитель — пока нет.
Водитель назвал другую.
Лещ кивнул.
На капоте — четыре стопки. Толще апрельских. Вдвое.
Лещ пересчитал свою. Потом — ещё раз. Палец по каждой купюре, медленно. Не потому что не доверял — считать дважды было привычкой. Проверить замок дважды, пересчитать дважды. Привычка, которая не требовала повода.
— Поровну, — сказал он. — Как всегда.
Нунан взял свою стопку. Толстая, плотная, тёплая от капота. Убрал во внутренний карман, застегнул на молнию.
За одну ходку — больше, чем за месяц на любой работе, которая у них когда-либо была. Арифметика.
Гром стоял у бампера, смотрел на трассу. За кюветом тянулись огороды — кто-то полол грядки, не поднимая головы. Собака лаяла во дворе, мерно, привычно. Июль шёл своим чередом.
Филин сидел в траве, как в прошлый раз. Ожог зажил — розовый шрам под свитером, три месяца, затянулся. Он не жаловался ни тогда, ни после. Просто перестал затягивать поясной ремень рюкзака.
— В следующий раз — южнее, — сказал Лещ. — Там ещё не ходили.
— Когда? — спросил Гром.
— Через неделю.
Нунан прикурил вторую. Через неделю. Слово осталось в воздухе, как дым. Дым, бензин, нагретый асфальт — обычные запахи обычного июля. Запах мяса остался за забором, за семью километрами. Остался и не уходил. Стоял в ноздрях, въедался, не вымывался ни дымом, ни водой.
«Неправильно» — мелькнуло и ушло. Не за что было держать.
Разошлись у трассы — каждый к себе. Лещ — на автобус. Гром — пешком, руки в карманах. Филин поймал попутку — водитель, увидев камуфляж, притормозил сам.
Нунан дошёл до своего подвала. Ступеньки, привычная темнота, выключатель. Лампочка — тусклая, сорок ватт. Койка, стол, стул, чайник. Всё чужое, бывшее складское — на столешнице кольца от кружек, чьих-то, не его. Стены — бетон, холодный даже в июле. Потолок — трубы, конденсат на стыках. За стеной шуршала крыса, знакомая, ночная.
Разулся. Ботинки — у двери, носками к выходу. Привычка: если придётся бежать — обувь на месте. Криминальная привычка, которая никуда не делась.
Лёг. Лампочку не гасил. Потолок — трубы, конденсат, пятно от протечки в форме сапога. Ждал.
Ждал кошмара.
Горелое мясо. Ботинок. Кость. Марево. Должно было вернуться — ночью, когда мозг перестаёт фильтровать. Нога, запёкшаяся до кости, оплавленный асфальт, шипение. Он ждал — стиснув зубы, вдавив затылок в подушку.
Глаза закрылись сами.
Проснулся в семь. Серый свет из подвального окна. Котельная гудела за стеной, далёкий трамвай скрипел на повороте.
Не снилось ничего.
Сидел на койке, ноги на полу, руки на коленях. Пальцы покалывало — мелко, привычно. Минута. Две. Ждал — может, сейчас. Может, догонит.
Ничего.
Встал. Включил чайник. Пока вода закипала — человек сгорел. Нога — до кости. Ботинок с завязанным шнурком. Он видел это вчера, своими глазами, с десяти метров. Потом они забрали чужие вещи, продали, получили деньги. Он пришёл домой.
И спал. Нормально.
Чайник щёлкнул. Нунан налил кипяток, бросил пакетик. Сел. Пил — обжигаясь, мелкими глотками. Чай горячий. Обычный.
Он ждал — когда догонит. Когда придёт то, что должно прийти. Вина, или ужас, или тошнота, или хотя бы — сон с ботинком на оплавленном асфальте.
Не пришло.
И это было хуже кошмара.