Глава 3. Подвал
Тишина пришла не сразу.
Сначала ушли птицы. Минуту назад сороки скрипели на водосточной трубе, и вот их нет. Нунан заметил не сразу — шли привычным маршрутом, южнее складов, через промзону. Октябрь. Восьмая ходка.
Потом стих ветер.
Не ослаб — стих. Запах — мокрый бетон и прелая листва — повис, не двигаясь. Ржавчиной тянуло откуда-то сбоку, от труб.
Лещ остановился. Гайка замерла в руке.
— Стой.
Четверо на тропе между корпусами. Нунан слушал. Ничего — ни шороха, ни потрескивания, к которому привыкли за полгода.
Гром повернул голову. Медленно.
Кожу на предплечьях стянуло. Волоски встали — все, от запястий до локтей. Покалывание, мелкое, как от свитера в сухой день. Нунан потёр руку — не помогло.
Филин стоял рядом. Пальцы перебирали ремень рюкзака.
— Что это? — спросил он.
Никто не ответил.
Небо изменилось. Серое ушло, на его место наплыло жёлтое — тяжёлое, низкое, как потолок больничного коридора.
Гул.
Не звук — давление. Вибрация в грудной клетке, от которой заныли зубы. Земля дрожала — мелко, на грани. Стёкла в ближайшем корпусе зазвенели — тонко, жалобно.
— Бежим, — сказал Лещ.
Побежали.
Лещ — первый. Не к выходу — к ближайшему зданию. Корпус — бетонный, двухэтажный, окна первого этажа заложены кирпичом. Дверь — железная, один замок выбит. Рванул. Петли заскрежетали.
Лестница вниз. Подвал. Капель — гулкая, редкая, где-то впереди. Пахло сыростью, плесенью и чем-то кислым, застоявшимся. Стены бетонные, толстые, без окон. Трубы под потолком.
Забились в угол. Фонарь Лёща — жёлтый круг на потолке. Круг дрожал. Не фонарь — рука.
Гул нарастал. Из далёкого давления — в рёв, низкий, тяжёлый, от которого вибрировали стены. Зубы стучали — Нунан сжал челюсти, не помогло.
Дыхание Филина — частое, мелкое, собачье. Колени к груди. Гром прижался спиной к стене, ладони плоско на полу — будто держал его. Лещ стоял.
Удар.
Белое — сквозь стены, сквозь закрытые веки, сквозь ладони на лице. Полсекунды. Уши заложило. Фонарь мигнул, погас. Темнота. Пол дёрнулся, и Нунан упал на четвереньки, и желудок вывернулся — без предупреждения. Спазм. Ещё один, пустой.
Рядом — хрип. Короткий.
Потом — ничего.
Тишина. Не та, что была до, — напряжённая, живая. Эта — мёртвая, ватная. Звон в ушах, тонкий. Нунан провёл пальцем под носом. Мокрое. Лещ включил фонарь. Кровь.
У Филина — тоже. Из носа, из правого уха.
— Все целы? — Голос Лёща, глухой, как из-под воды.
— Целы, — сказал Нунан.
— Тарас?
— Да.
Пауза.
— Лёха?
Филин поднял голову. Сглотнул.
— Целый.
Сидели. Капель вернулась — единственный звук. Наверху скрипело — медленно, протяжно.
Нунан открыл рот. Закрыл. Открыл.
— Ну, — сказал он. — Красота.
Филин хмыкнул — коротко, носом.
Вышли через час. Лещ первым. Дверь на ладонь, голова в щель. Привычка из прежней жизни.
Воздух пах озоном и горелым. Над землёй стелилась дымка, тонкая, невесомая, и сквозь неё проступало серое октябрьское небо.
Промзона — та же. Те же корпуса, заборы, труба на горизонте. Только дымка и тишина. В ушах ещё звенело.
Лещ бросил гайку вперёд — на тропу, по которой шли два часа назад. Гайка пролетела три метра и дёрнулась влево — резко, как на нитке. Ударилась о стену.
Тропа была чистой два часа назад.
Бросил вторую — левее, где обычно обходили корпус. Гайка зависла. Полсекунды — неподвижная. Потом рванулась вниз и впечаталась в асфальт. Филин отступил.
Лещ поднял руку.
— Стой. Подожди. Давай подумаем.
Присел. Стал бросать — методично, веером. Вперёд — дёрнуло. Влево вдавило в асфальт. Вправо — чисто. Ещё раз. Узкий коридор, метра четыре, вдоль стены корпуса.
— Туда.
Пошли. Гайка — два шага. Гайка — два шага. Ритм стал другим — плотнее.
— Дёрнулась — не идём, — говорил Лещ, не оборачиваясь. — Легла нормально — три шага. Легла криво — обходим. Запомните.
Филин повторял шёпотом: дёрнулась — стоп, нормально — три, криво — обход.
— Они сместились, — сказал Лещ. — Всё переехало. Старый маршрут — мёртвый.
Новый путь вёл через двор, вдоль забора, мимо трансформаторной будки, в которой потрескивало — тихо, ровно. За будкой — пустырь. Два часа вместо сорока минут.
Гайки кончились за двести метров до просёлка. Последнюю Лещ бросил у обочины. Чисто. Двести метров шли без проверки — на покалывании кожи, на чём-то, чему ещё не было названия.
На просёлке Лещ сел. Достал блокнот в клетку. Рисовал — линии, стрелки, крестики.
— Выброс, — сказал он. — Слышал от кого-то на трассе. Когда всё перетасовывается.
Слово прижилось.
Ноябрь. Двенадцатая ходка.
Возвращались новым маршрутом — через лесополосу, к западному забору. С одиннадцатой ходки перестали выходить на восток. Военные. Лещ узнал от кого-то на трассе: патрули, приказ стрелять. На одиннадцатой проверили — вышли к старому периметру, и очередь ударила правее, метров за сто. Короткая, сухая. Пуля прошла над головой — свист, конкретный, как ничто другое. Легли. Вторая очередь — дальше. Ползли назад, за колючку, за забор. Гром порвал куртку. Не заметил.
С тех пор — на запад, через лес. Дольше на час, тише.
В лесу — гитара.
Нунан услышал раньше, чем увидел: перебор, медленный, один и тот же. Потом — голоса, негромкие, неразборчивые. Остановились. Свет — оранжевый, низкий, метров за двести.
— Люди, — сказал Филин.
— Вижу, — сказал Лещ.
Стояли в темноте. Нунан считал голоса — четыре, пять. Гитара одна.
— Идём, — сказал Лещ.
Вышли на свет. Пятеро у костра. Котелок на углях, рюкзаки у бревна, автомат прислонён к дереву — один. Лица — в огне, оранжевые.
Ближайший — лет сорока, бритый, шрам через бровь — поднял голову. Посмотрел не на лица — на руки.
— Сами по себе?
— Сами, — сказал Лещ.
— Садитесь.
Сели. Гром — с краю, ближе к темноте. Лещ устроился рядом с бритым, Филин — между Громом и Нунаном.
Бритый разлил тушёнку с рисом по мискам, не спрашивая. Горячее, жирное, обжигало нёбо. Ложка чужая, гнутая — рис налипал на алюминий и не отставал. Первая горячая еда в Зоне.
Водка пошла по кругу. Фляга металлическая. Нунан глотнул — тёплая, дрянная, обожгла горло.
— Давно ходите? — спросил бритый.
— С апреля, — сказал Лещ.
Бритый присвистнул.
— Первая волна. — Протянул руку. — Хмурый.
— Лещ. Нунан. Гром. Филин.
Хмурый кивнул. Назвал своих — имена, которые Нунан забыл через минуту. Запомнились лица: гитарист в вязаной шапке, рыжий тощий, не выпускавший нож из рук. Седой, молчавший так, будто разучился говорить. И круглолицый — единственный, кто улыбался.
Гитарист перебирал струны. Мелодия — медленная, тягучая.
— Выброс видели? — спросил Хмурый. — Третий с сентября.
— Попали, — сказал Лещ. — Подвал нашли.
— Повезло. — Хмурый отпил из фляги. — У нас двое не дошли до укрытия. Месяц назад. Шли — и легли. Оба. Как выключили.
Треск костра. Гитара.
— Где? — спросил Лещ.
— Рыжий лес. Укрытий нет. Деревья и поле, ни одного подвала на два километра.
Лещ кивнул. Нунан видел — глаза сузились, пальцы сжали блокнот в кармане. Рыжий лес. Нет укрытий.
— Вчетвером ходите? — спросил Хмурый.
— Вчетвером.
— Правильно. Одному тут — дурь.
Рыжий перестал чистить нож.
— Не всем дурь, — сказал он.
Хмурый махнул рукой.
Нунан грел ладони о пустую миску. Алюминий ещё держал тепло. Огонь выхватывал пять метров. Дальше — темнота.
— Кто хочет анекдот? — сказал Нунан. — За бесплатно, первый раз.
Хмурый посмотрел на него.
— Мужик приходит к врачу. Доктор, я стал видеть сквозь стены. Врач: давно? Мужик: как забор сломали.
Пауза. Гитарист не прервался, но один аккорд вышел мимо — палец соскользнул. Круглолицый засмеялся — громко, откинув голову. Хмурый выдохнул через нос.
— Ещё, — сказал круглолицый.
Нунан рассказал ещё. Старые, с дворовых скамеек, с чужих кухонь. Не выбирал — шли сами. Круглолицый смеялся после каждого. Хмурый — через раз, коротким выдохом через нос. Рыжий — один раз, сухо, сквозь зубы. Лещ слушал молча, но уголок рта дёрнулся — дважды.
Филин сидел рядом с седым. Тот молчал весь вечер.
— У тебя нормально всё? — спросил Филин.
Седой повернул голову. Посмотрел — долго, секунды три.
— Нормально, — сказал он. Слово вышло коротко, как выдох.
Филин кивнул.
Хмурый заметил.
— Первый раз вижу, чтобы у костра спрашивали «как дела», — сказал он. — Тут спрашивают «чем торгуешь» или «куда завтра».
— Мы воспитанные, — сказал Нунан.
Водка пошла по второму кругу. Гитарист играл — ту же мелодию, печальную. Знакомую, как сон, забытый к утру.
Лещ встал.
— Проветрюсь, — сказал он.
Ушёл за деревья. Минуту не было. Две. Вернулся, сел. Нунан не спросил.
Седой заговорил. Без предисловия, глядя в огонь.
— Хожу с июня. Думал — два раза схожу, заработаю и всё. Потом — ещё раз. И ещё. А оно каждый раз другое. Маршрут запомнил — он уже не тот. Аномалию обошёл — через неделю она в другом месте.
Поднял ветку. Поворошил угли. Искры — рыжие, медленные.
— Зона живёт своей жизнью. — Помолчал. — Ей до нас дела нет.
Гитара замолчала. Рука на струнах. Тишина. Треск углей. Далеко — тихо, протяжно — что-то выло. Стихло.
Тишина стояла долго. Лещ смотрел в огонь. Гром — в темноту за кругом света. Филин не отвернулся от седого.
Шорох.
Гром повернул голову. Рука легла на цевьё — тихо, привычно.
На границе света стояла собака. Одна. Крупная дворняга, из деревенских — из тех, что бродили до эвакуации. Шерсть на боку — клочьями, проплешина размером с ладонь, розовая, влажная. Рёбра торчали под кожей. Глаза — красноватые, воспалённые, с мутной плёнкой, какой не бывает у здоровых собак.
Хмурый потянулся к автомату.
Собака попятилась. Полшага. Замерла. Хвост прижат к животу, дрожал кончик. Нос работал — дёргался, тянул воздух. Дым, тушёнка, люди. Знакомые запахи.
Костёр щёлкнул. Искра оторвалась, поплыла вверх.
Хмурый убрал руку.
— Пшла, — сказал рыжий. Негромко.
Собака не двинулась. Стояла — секунду, две. Потом развернулась и пошла. Не побежала. Пошла, медленно, и темнота закрылась за ней, как вода.
Гитарист тронул струну. Одну, тихую.
Никто ничего не сказал.
Нунан хотел пошутить. Слово было на языке — лёгкое, привычное, как гайка перед броском.
Не бросил.