Глава 8. Огонь и лёд
«В огне сгорают мечты. Во льду рождается надежда.» — вахтенный журнал неизвестного моряка
11 января 2027 | День 11 катастрофы
Локация: Школа №38
Температура: -63°C | Ветер: штиль
Связь: отсутствует
Ресурсы: еда на 3 дня, газовые баллоны (8 штук)
Время замедлилось.
Антон видел, как рука Игоря с зажигалкой опускается к луже бензина. Видел, как Степан срывает очки, бросается вперёд. Видел испуганные лица охранников, поднимающих ружья. Всё происходило одновременно и бесконечно медленно, как во сне.
Игорь посмотрел прямо на него. В глазах бывшего коллеги не было безумия — только ясность человека, нашедшего ответ на мучивший его вопрос.
— За Лену. Бегите, — сказал он почти шепотом, но Антон расслышал каждое слово сквозь начинающийся хаос.
Потом Игорь улыбнулся. Впервые за все эти дни — искренне, почти счастливо.
Щелчок.
Синее пламя побежало по бензину, как живое существо, жадно слизывающее жидкость. За секунду огонь добрался до основной лужи и взметнулся вверх оранжевой стеной. Игорь стоял в центре пламени, не пытаясь убежать. Его силуэт на мгновение застыл — прямая спина, поднятая голова — а потом исчез в огне.
— Бежим! Быстро! — заорал Антон, хватая Надю за руку.
Подвал взорвался криками. Люди, секунду назад сидевшие по своим углам, бросились к единственной лестнице. В низком помещении дым распространялся с пугающей скоростью — серая пелена опустилась с потолка, как занавес в театре.
— Мама, дышать... — Марк закашлялся, прижимая к лицу солдатика.
— Пригнись, малыш. Внизу воздух чище, — Надя крепче обняла сына.
Генератор в углу закашлялся, захлебнулся и заглох. Подвал погрузился в темноту, освещаемую только пляшущими языками пламени. В оранжевых отблесках лица людей превратились в маски ужаса.
У лестницы уже образовалась давка. Узкий проход не мог вместить всех желающих спастись. Люди толкались, падали, поднимались, снова падали. Детский плач смешивался с матерной руганью и криками о помощи.
— Держитесь за меня! — крикнул Антон. — Дочунь, не отставай!
Но в этот момент он вспомнил — ключ. Ключ от кладовки, который дал ему Игорь. Там топор, ножи, может быть что-то ещё полезное.
— Надюш, веди детей наверх! Я догоню!
— Что? Куда ты?! — в её голосе паника.
— Не переживай! К лестнице! Я сразу за тобой!
Он развернулся и побежал в противоположную сторону, туда, где был вход. Дым становился гуще, глаза слезились, в горле першило. Антон натянул шарф на нос, но это мало помогало.
Кладовка. Налево от входа. Старый навесной замок.
Нащупал дверь, начал шарить по карманам. Где же ключ? Неужели выпал? Нет, вот он, холодный металл. Руки дрожали — то ли от адреналина, то ли от недостатка кислорода.
Ключ никак не попадал в замочную скважину. Секунда, две, три... Наконец — щелчок. Дверь открылась.
Антон включил фонарик, который отобрали при входе. Луч выхватил из темноты полки с конфискованным. Его топор лежал сверху, всё ещё с засохшей кровью на лезвии. Схватил его, засунул за пояс. Рядом — чей-то охотничий нож. Тоже пригодится.
На соседней полке — детские вещи с бирками. Антон на секунду замер. «Вадик, 12 лет» — гласила бирка на тёплой куртке с меховым капюшоном.
Сомнений не было. Схватил куртку — Марку пригодится.
Развернулся, чтобы бежать обратно, и споткнулся.
На полу лежало что-то мягкое. Посветил фонариком — маленькая фигурка в розовой курточке. Та самая пятилетняя девочка, которой вчера отказали в хлебе за обедом. Без сознания, но грудь едва заметно поднималась.
Антон застыл. В голове зазвучали голоса. Холодный, расчётливый: «Оставь её. У тебя своя семья. Твои дети ждут. Каждая секунда на счету.»
Но когда он посмотрел на бледное личико в свете фонарика, увидел не чужого ребёнка. Увидел Алису в пять лет. Марка. Чью-то дочь, сестру, внучку.
«Она как Алиса. Как Марк. Просто ребёнок.»
Недавно он закрыл дверь машины перед замерзающим мужчиной. Это решение будет преследовать его всю жизнь. Но дети... Граница между «своими» и «чужими» детьми стёрлась в этом аду.
Подхватил девочку на руки. Она почти ничего не весила — дни «справедливого распределения» по талонам сделали своё дело. Прижал её к себе и побежал к лестнице.
Давка стала ещё хуже. Люди уже не пытались соблюдать какой-то порядок — это была борьба за выживание в чистом виде. Антон увидел свою семью — они стояли в стороне, Надя пыталась найти момент, чтобы влиться в поток.
— Сюда! — крикнул он.
Надя обернулась, увидела ребёнка в его руках.
— Кто это?
— Потом! Наверх!
Они влились в людской поток. Ступеньки были покрыты льдом, люди скользили, падали. Впереди кто-то вырвал ружьё у охранника, начал орудовать им как дубинкой, расчищая себе путь. Сзади огонь уже лизал основание лестницы.
И тут произошло то, что изменило Алису навсегда.
Какой-то мужчина схватил её за рюкзак, дёрнул назад. Пытался использовать как опору, чтобы протолкнуться вперёд. Алиса почувствовала, как теряет равновесие, как ноги скользят по обледенелым ступенькам.
Нет!
Она развернулась и ударила. Не думая, не целясь — просто ударила локтем туда, где должно было быть лицо нападавшего. Почувствовала хруст — нос или зубы, неважно. Тёплые брызги попали на ткань куртки.
Мужчина взвыл, отшатнулся, зажимая лицо руками. А Алиса застыла на секунду, глядя на свой локоть. На нём была кровь. Чужая кровь. Она ударила человека. Сделала ему больно. Защитилась.
Это был не текст в блокноте, не наблюдение со стороны. Это была реальность, отпечатавшаяся на её теле. В тринадцать лет детство окончательно сломалось.
— Алис, быстрее! — отец тянул её вверх по лестнице.
Наверху новая проблема — баррикада из школьной мебели блокировала выход. То, что должно было защищать убежище от внешнего мира, превратилось в смертельную ловушку.
Антон передал девочку Наде, выхватил топор.
— Отойдите!
Удар. Доски затрещали. Ещё удар. Парта развалилась, но за ней были другие. Сзади кто-то кричал, что огонь уже на лестнице, что дым убьёт всех.
Удар. Удар. Удар.
Руки горели от напряжения, но Антон продолжал крушить баррикаду. Рядом кто-то помогал — ногами выбивал доски. Общая беда на момент объединила людей.
Наконец — пролом. Холодный воздух ворвался внутрь, как благословение. Люди ринулись наружу, расталкивая друг друга.
Семья Малковых вывалилась на улицу вместе со всеми. Минус шестьдесят три градуса после жара и дыма ударили как физическая сила. Но они были готовы — одеты, экипированы для побега.
Другим повезло меньше. Многие выбежали в чём были — без курток, без шапок. Холод валил их мгновенно. Кто-то пытался вернуться, но сзади напирали другие.
Девочка в руках Нади закашлялась, открыла глаза.
— Мама... — прохрипела она. — Где мама?
Надя огляделась. Вокруг — хаос. Люди бежали кто куда, падали, поднимались, снова падали. На крики девочки никто не откликался.
— Как тебя зовут, милая? — спросила Надя, укутывая её в свой шарф.
— Катя...
— Мы найдём твою маму, Катюш. Обязательно найдём.
Но в глубине души Надя понимала — скорее всего, мать девочки осталась в горящем подвале. Или лежит где-то здесь, в снегу. В этом аду каждый спасался как мог.
— Берём её с собой, — решила она, глядя на мужа.
Антон кивнул. В конце концов, они спасли хотя бы одну жизнь из этого кошмара.
— Нужно уходить! — крикнул он. — Подальше отсюда!
И тут из дыма появилась фигура, которую они надеялись больше не увидеть.
Степан Игоревич. Живой, хотя и покалеченный. Очки висели на одной дужке, вторая половина отсутствовала. Лицо в саже, правый рукав тлел. Но самым страшным было выражение лица — маска вежливой рациональности исчезла, обнажив звериную ярость.
— Малковы! — голос сорвался на визг. — Вы... вы разрушили всё!
Он схватился за голову, машинально пытаясь поправить несуществующие очки. Жест человека, потерявшего контроль над ситуацией.
— Я создал систему! Давал шанс выжить! Сорок три человека! Двенадцать детей! Все расчёты, вся статистика — я всё предусмотрел!
Рядом с ним стояли два охранника. Растерянные, испуганные. Их лидер больше не был спокойным организатором, читающим лекции о рациональности.
— Система была идеальной! — Степан почти плакал от ярости. — А вы... вы всё уничтожили! Найдите их! — он ткнул пальцем в сторону Малковых. — Они должны ответить за... за...
Он не смог договорить. Признать, что люди подожгли себя, лишь бы вырваться из его «идеального» убежища — значило признать провал всей философии. Что он создал не спасение, а тюрьму. Что его рациональная система довела людей до самосожжения.
— Убийцы! — наконец выкрикнул он. — Живыми или мёртвыми!
Но охранники колебались. Вокруг было слишком много целей, слишком много хаоса. Люди разбегались во все стороны, как муравьи из разворошенного муравейника.
Семья Малковых растворилась в темноте. Но в последний момент Антон обернулся — инстинкт заставил проверить, нет ли погони. Этого мгновения хватило. Свет от пожара выхватил их силуэты, и взгляды Степана и Антона встретились через десятки метров.
Степан медленно поднял руку, указывая прямо на них. Пламя отражалось в разбитых стёклах очков, превращая его лицо в маску из света и тьмы. Он больше не кричал — хаос вокруг стихал, люди разбегались или падали. Но его голос донёсся ясно, как будто он стоял рядом:
— Запомните их. Всех. Особенно детей. — Он говорил охранникам, но смотрел на Антона. — Я найду вас, Малковы. В аду всегда найдётся место для встречи.
Антон почувствовал, как холодок пробежал по спине — и это был не мороз. В голосе Степана звучало не просто желание мести. Там была абсолютная уверенность. Обещание.
Он схватил семью, потянул дальше в темноту. Но знал — Степан не забудет. Не простит. Будет искать.
Они бежали, не разбирая дороги. Главное — подальше от горящей школы, от Степана, от этого кошмара. Катя прижималась к Наде, дрожала — то ли от холода, то ли от шока. Куртка, которую Антон взял с собой, сейчас пригодилась как никогда. Тёплая, с капюшоном — именно то, что нужно.
— Папа, куда мы? — спросила Алиса, на ходу потирая локоть. Там, на куртке, всё ещё чувствовалась чужая кровь.
— Не знаю... Попробуем к морю, — выдохнул Антон. — Надеюсь найдем лодку, спрячемся там.
Позади, на холме, школа горела. В ночном небе оранжевое зарево выглядело почти красиво — если не знать, сколько людей осталось внутри. Сколько не успело выбраться. Сколько выбралось, но упало в снег в десяти метрах от спасения.
— Смотрите, — Надя показала вперёд.
На обочине дороги темнели фигуры. Беженцы из убежища, не дошедшие никуда. Холод забрал их быстро и безболезненно — большинство просто легли в снег и заснули.
Спуск к морю занял почти пятнадцать минут. Без санок, с дополнительным ребёнком на руках, после пережитого кошмара — каждый шаг давался с трудом. Но они упрямо шли вперёд, потому что остановиться означало замёрзнуть.
Пристань появилась из темноты внезапно. Десятки лодок и яхт, укрытых брезентом, стояли на зимней парковке. В лунном свете они напоминали спящих китов, выброшенных на берег. Залив сковал лёд, превратив водную гладь в бескрайнее ледяное поле.
— Там, — Антон указал на одну из яхт. — Без брезента.
Действительно, среди укутанных на зиму судов одна яхта выделялась. Пятнадцатиметровый красавец без зимнего покрытия. И что важнее — к нему вела протоптанная тропинка.
— Там кто-то есть, — прошептала Надя.
В одном из иллюминаторов мерцал слабый свет. Из маленькой трубы поднимался тонкий дымок. Живой огонь. Тепло.
Антон сжал топор покрепче. После смерти Игоря, после «гостеприимства» Степана доверять кому-либо было безумием. Но выбора не было. Дети замерзали. Особенно Катя — девочка почти не двигалась в руках Нади.
Подошли ближе. На борту можно было разобрать название — «Чайка».
— Стучи, пап, — предложила Алиса.
— А если там... — Антон не договорил.
— Очень холодно, не бойся, — тихо сказала дочь.
Она была права. В этом новом мире придётся как-то находить баланс между осторожностью и человечностью. Иначе они превратятся в тех же мародёров, от которых бегут.
Антон подошёл к люку, постучал. Тишина. Постучал громче.
— Эй! Есть кто?
За люком послышалось шарканье, потом ворчливый голос:
— Кто там шастает среди ночи? Проваливайте! Нечего тут!
— Пожалуйста, — Надя подошла ближе. — У нас дети. Мы замерзаем.
— Сказал же — нечего тут! Идите в убежище, в школу. Там всех принимают.
— Школа горит, — сказал Антон. — Мы оттуда.
Молчание за дверью. Потом:
— Горит, говоришь?
И тут Катя начала плакать. Тихо, устало — как плачут дети, у которых уже нет сил. Звук был слабый, но в ночной тишине казался оглушительным.
За люком снова тишина. Долгая. Потом щелчок засова.
Люк приоткрылся на щель. В проёме блеснул металл — старый морской нож в морщинистой руке. Потом показалось лицо — обросшее седой бородой, с глубокими морщинами. Старик лет семидесяти смотрел на них из-под кустистых бровей, оценивая угрозу профессиональным взглядом моряка.
— Оружие есть? — первый вопрос был жёстким.
Антон медленно, чтобы не спровоцировать, показал топор за поясом. Два вооружённых мужчины смотрели друг на друга через приоткрытый люк. Момент растянулся, наполненный напряжением.
Потом Катя всхлипнула громче, и что-то изменилось в суровом лице старика. Его взгляд скользнул по взрослым, остановился на детях. На Марке с солдатиком. На Алисе, прячущей окровавленный локоть. На маленькой Кате в руках Нади.
— Три ребёнка... — пробормотал он. — В такой мороз...
Нож исчез так же быстро, как появился. Морщины разгладились, взгляд потеплел.
— Ах ты ж... Дети же мёрзнут, а я тут с ножом... Что стоите? Залезайте быстро! Тепло выпускаете! Мало его осталось!
Внутри яхты оказался другой мир.
Небольшая каюта, заставленная старыми вещами. Но тёплая. В углу стояла компактная чугунная печка, от которой шло благословенное тепло. В топке потрескивали дрова.
— Садитесь где место найдёте, — буркнул старик, запирая люк. — Я тут не ждал гостей.
Семья расселась кто где. Дети сразу потянулись к печке, грея закоченевшие руки. Катя всё ещё всхлипывала, но уже тише.
— Василий Петрович, — представился хозяин. — Бывший старпом. Сейчас... — он обвёл рукой каюту, — вот. Домовладелец, можно сказать.
— Спасибо, что впустили, — сказала Надя. — Мы думали, замёрзнем.
Он поставил на печку старый закопчённый чайник.
— Чай будете? Или думаете, у меня тут ресторан? — проворчал он, но в голосе слышалась теплота.
Пока вода грелась, Василий Петрович рассказывал. Как мошенники через поддельные документы отняли квартиру. Как суды, полиция, власти — никто не помог. Осталась только яхта, купленная в лучшие времена, да пенсия.
— Летом по островам плавал. Рыбачил. Волен как ветер. А зимой — вот, у причала. Жду весны. Десять вёсен минуло.
Он помешал угли в печке кочергой. Движение привычное, отработанное тысячами повторений.
— Знаете, я каждое утро одно и то же делаю. Встаю, чайник ставлю, в иллюминатор смотрю. Раньше там чайки орали, рыбаки ругались — кто первый к причалу встанет. Теперь... — он махнул рукой. — Тишина. Но чай-то тот же. И восход тот же. И дрова так же трещат.
В его словах не было попытки утешить или подбодрить. Это была констатация факта человеком, видевшим много зим.
— Холод — это просто погода. А погода меняется. Я шестьдесят лет в море. Штормы видел — волны выше мачт. Думал, конец. А потом — штиль. Всегда после шторма штиль приходит.
Он разлил чай по кружкам. Простой чай, без сахара. Но после ледяного ада он казался нектаром.
— Это вы с семьей? — спросила Надя, кивнув на фотографию на переборке.
— Да. Дети в Австралию переехали. Двенадцать лет назад. Звали с собой. Я отказался — что мне там делать? А теперь... — он пожал плечами. — Внуков так и не увидел. Растут без деда.
Антон заметил в углу каюты радиостанцию — потёртый корпус, аналоговая шкала, внушительная антенна, прикрученная к переборке.
— Работает? — кивнул он на приёмник.
Василий Петрович хмыкнул:
— А как же. Моряк без рации — не моряк.
— Пытались связаться с кем-нибудь? Узнать, что происходит?
Старик помолчал, потом махнул рукой:
— Первые дни — да. Крутил все частоты. Знаете, что там было? Бедлам. Все орали.
Он подошёл к рации, провёл пальцем по пыльной шкале:
— На морских частотах капитаны SOS передавали — суда во льду, экипажи мёрзнут. На гражданских — паника сплошная. Кто про китайцев кричал — мол, эксперимент в Японском море пошёл не так. Кто про аномалию магнитную. Был один псих, божью кару пророчил. А на военных частотах... — он покачал головой. — Там вообще чушь была. Пришельцы, секретное оружие, третья мировая без единого выстрела.
— И что потом? — спросила Надя.
— А потом голосов становилось меньше. Каждый день — тише. Неделю назад ещё кое-кто вещал. Потом через день. Три дня назад включил — тишина. На всех частотах. Будто эфир вымер.
— А что с другими странами? Там тоже? — спросил Антон, хотя боялся услышать ответ.
Василий Петрович поморщился:
— А чёрт их знает. Первые дни попадалась тарабарщина какая-то. По интонации — паника, это точно. Китайский вроде слышал, японский... да хрен их отличишь, если честно. Кричали что-то, частоты забивали.
Он почесал бороду.
Надя прижала к себе детей крепче. Если даже соседние страны...
Повисла тишина. Только печка потрескивала.
Катя сидела у огня, грея руки. На левом запястье болтались мужские часы «Слава» — потёртый хром, поцарапанное стекло, но секундная стрелка упрямо отсчитывала время. Ремешок был явно велик — выше заводских дырок виднелась ещё одна, грубо пробитая, чтобы часы не слетали с детской руки.
Василий Петрович заметил:
— Хорошие часы у тебя.
Катя кивнула, погладила циферблат:
— Папины... Он всегда... Всегда в семь приходил. С работы.
Она посмотрела на стрелки.
Старик отвернулся, что-то заморгал часто. Потом кашлянул, повернулся к Марку.
Марк подошёл к нему, протянул солдатика.
— Смотрите, какой у меня. Он тоже не боится холода.
Василий Петрович взял игрушку, повертел в руках. В его глазах что-то блеснуло — не слёзы, нет. Просто воспоминание.
— Хороший солдат. Бравый. У моего внука, наверное, такие же.
Вернул игрушку мальчику, погладил по голове. Рука дрогнула — когда последний раз он гладил ребёнка по голове?
— Трое детей, не часто встретишь в наше время, вы молодцы, — с уважением посмотрел он на Антона и Надю.
— Катя... мы нашли её, — осторожно сказал Антон. — В школе. Мать потеряла.
— Или мать потеряла её, — поправил старик. — В такие времена всякое бывает. Ничего, выходим. Дети живучие. Как сорняки.
Катя перестала плакать, сидела тихо, прижавшись к Наде. Изредка всхлипывала, но уже по инерции.
— Вам далеко идти? — спросил Василий Петрович.
— На Синюю сопку. У нас там дача.
— Это ж километров сорок! В такой мороз...
— Другого выбора нет.
Старик задумался, поскрёб бороду.
— Есть выбор. Всегда есть. Вон, смотрите.
Он подошёл к иллюминатору, показал в темноту. Там, в заливе, смутно виднелся силуэт большого корабля.
— «Капитан Хлебников». Ледокол. В новогоднюю ночь с вахты шёл. Температура так резко упала, что стёкла в рубке лопнули. Экипаж... ну, сами понимаете. Царствие им небесное. Мне повезло, что печка была раскалена, едва не потухла, но я сохранил тепло.
В лунном свете ледокол выглядел как древний левиафан, вмёрзший в стеклянное море. Огромная туша металла, созданная ломать лёд, теперь сама стала его пленником. На мачтах висели сосульки размером с человека, как клыки доисторического монстра. Капитанский мостик зиял выбитыми окнами — пустые глазницы мёртвого гиганта. Но где-то в чреве этого стального кита лежали тонны еды, топлива, лекарств. Корабль проглотил сокровища цивилизации и умер, не успев их переварить.
— На ледоколе запасы на месяцы автономки. Еда, медикаменты, топливо. Одежда арктическая. Всё что нужно для выживания.
— Почему вы не...
— Старый я, — отмахнулся Василий Петрович. — На пятую ночь пошёл. До середины залива дошёл и понял — не вернусь. Ноги не те. Да и что мне одному там делать? Тонну консервов не утащишь. А ради банки тушёнки рисковать... Дома две есть.
Он вернулся к печке, подбросил дров. Обломок чьей-то мебели, может быть, стул. Или детская кроватка — в полумраке не разобрать.
— Лёд в заливе коварный. Неровный. Где толстый, где тонкий. Днём ветер — не дойти, сдует. А ночью... ночью можно попробовать. Если ноги молодые. И если повезёт.
Антон и Надя переглянулись. Ледокол — это шанс. Но и риск. Что если лёд не выдержит? Что если там засада? Что если...
Вдруг яхта дрогнула. Легко, едва заметно, но в тишине каюты это почувствовали все. Катя вцепилась в Надю.
— Что это? — спросил Антон.
— Лёд подвижками ходит, — объяснил Василий Петрович. — Залив живой, даже подо льдом. Иногда трескается, иногда сжимается. Яхта это чувствует.
Он не стал добавлять, что иногда лёд может сжать корпус так, что переборки лопнут. Или что трещина может пройти прямо под килем. Зачем пугать людей тем, чего изменить нельзя?
— Не сейчас, — сказал Василий Петрович, словно читая их мысли. — Отдохните сначала. Выспитесь. Утром с головой решите — дача или ледокол. А может, и вовсе тут останетесь. Места мало, но уж как-нибудь...
— Спасибо, — покачал головой Антон. — Но мы не можем. У вас и так припасов...
— Хватит... Хватит их, — отрезал старик. — На мой век точно.
Потом добавил тише:
— Ладно, — Василий Петрович встряхнулся. — Вы отдыхайте давайте. Места тут, конечно... Но на полу можно. Я матрасы достану. И одеяла есть. Старые, но тёплые.
Ночь прошла спокойно. Впервые за много дней семья спала в настоящем тепле. Без страха, что кто-то вломится. Без необходимости дежурить. Старик храпел в своём углу, иногда что-то бормотал во сне — наверное, команды отдавал, как в молодости.
Антон проснулся среди ночи. В полумраке каюты смотрел на спящих. Надя обнимала обеих девочек — Алису и Катю. Марк свернулся рядом, прижимая солдатика. Мирная картина, если не знать, через что они прошли.
Его взгляд остановился на Кате. Вчера в машине он закрыл дверь перед замерзающим мужчиной. Сегодня вынес из огня чужого ребёнка. Что изменилось? Он сам? Или просто дети — это другое?
Нет ответа, — подумал он. Но глядя на то, как она дышит, как её маленькие пальчики вцепились в рукав Нади... я знаю — сделал правильно. Хотя бы раз за эти проклятые дни — правильно. Может, этого достаточно, чтобы остаться человеком. Может.
Катя проснулась только раз. Села, огляделась испуганно.
— Мама?
— Спи, маленькая, — Надя притянула её к себе. — Все хорошо. Утром найдём маму.
Девочка поверила. Или сделала вид, что поверила. Свернулась калачиком и заснула снова.
К утру ветер поднялся. Яхта мягко покачивалась на швартовых, скрипела. Но внутри было тепло и безопасно. Временное убежище в ледяном аду.
Где-то там, за толстым корпусом «Чайки», догорала школа номер тридцать восемь. Степан искал виноватых. Ледокол ждал смельчаков или дураков. А маленькая семья спала в каюте старого моряка, который помнил, что тепло — это не ресурс для выживания, а просто часть жизни. Которая обязательно вернётся.
Потому что после каждого шторма приходит штиль.
Даже если шторм длится целую зиму.
❄❄❄