02 — Кенатау — Двое
«...всем, кто слышит. Карантин объявлен... Семипалатинская область... не приближайтесь к населённым пунктам. Повторяю: не приближайтесь к...»
Дорога. Трасса на Курчатов. Асфальт, прямая, степь по обе стороны. Август. День. Солнце жжёт. Двое. Её «Тойота» — спущенное колесо. Мотоцикл — треть бака. Вода — одна бутылка. На двоих. Плечо не слушается. Голова гудит. Она меняет колесо. Не оборачивается.
Артём встал.
Плечо огрызнулось — тупо, привычно. За ночь боль притупилась, стала фоновой, как шум двигателя. Отряхнул пыль с майки. Спина ныла — вчера ободрал об асфальт.
Она уже отвернулась. Вернулась к колесу — присела, затягивала последние гайки. Баллонный ключ — быстро, уверенно, коротким рывком на каждой. Не оборачивалась.
Встала. Хлопнула ладонями по штанам — пыль и ржавчина. Посмотрела на него — быстро, оценивающе.
Пошла к водительской двери. Села. Ключ в замке. Повернула. Стартер крутил бодро — мотор схватил на мгновение, кашлянул, затрясся. И заглох. Ещё раз. Схватил — секунда, две — заглох. Третий раз — даже не попытался. Запах бензина из-под капота, едкий, густой.
Она ударила по рулю. Коротко, ладонью.
Открыли капот. Раскалённый металл, запах масла и бензина. Патрубок — лопнувший, антифриз выкипел. На блоке белые разводы, под радиатором — лужа. Артём посмотрел. Не его профиль — мотоцикл знал, машины нет.
Она тоже посмотрела. Лицо — без надежды.
— Сиқтыр, — сказала. Тихо, сквозь зубы. Захлопнула капот — с силой, по металлу, звук ушёл в степь. Посмотрела на дорогу. В обе стороны. Пустую, прямую, уходящую за горизонт.
— Не подкинешь? Тут село недалеко, километров десять. Мне домой надо.
— Мне в Курчатов.
— По пути. Десять минут крюка. — Пауза. — У меня мать одна дома. Отец — на службе. Я два дня назад уехала за продуктами. Два дня.
Голос не дрогнул. Факты. Расстояние. Время. Спущенное колесо, дохлый движок.
Артём посмотрел на свой мотоцикл. Потом на неё. Мелкая, жилистая, в запылённой куртке. Тёмные глаза — сухие, быстрые, считывающие. Она оценивала его так же, как он — её.
— Ладно. Но едем без остановок. Никому не помогаем по дороге.
Она обернулась. Брови вверх.
— Почему?
— Потому что там жрут людей. Меня пытались схватить, половину вещей бросил пока убегал.
Она посмотрела на него — секунду, две. Как на ненормального. Потом засмеялась — коротко, резко. Хлопнула по плечу.
— Жрут людей, ну ты скажешь! — Вытерла слезинку. Покачала головой.
Повернулась к машине, открыла заднюю дверь, вытащила рюкзак. Бросила на плечо. Наушники — с шеи в карман.
Артём обернулся.
Дорога. Асфальт, марево от жары. И в мареве — фигура. Далеко, с километр. Маленькая, тёмная, раскачивающаяся. Шла по центру дороги. Не быстро, не медленно. Шла.
Вторая — левее, по обочине. Третья — дальше, еле видна в мареве.
Ветер дул от них. К фигурам. Нёс запах — пот, бензин, живое.
— Поехали, — сказал Артём. — Сейчас.
Она оглянулась. Прищурилась.
— Это люди? Может, помогут с машиной.
— Нет. Поехали.
Голос — жёсткий, короткий. Не просьба. Она посмотрела на него. На фигуры. На него. Не поверила — но он единственный транспорт. До дома десять километров. Мать одна.
Мотоцикл. Он — в седло, правой рукой, берёг плечо. Она — за ним. Нога через сиденье, рюкзак поверх его рюкзака — двойной горб на спине. Её руки нашли его пояс. Осторожно. Кончиками пальцев. Еле касаясь — как будто можно не трогать, как будто между ними ещё есть расстояние. Два незнакомца, тело к телу, миллиметр пыльного воздуха.
Стартер. Двигатель подхватил с первого раза — ровный, привычный гул.
«Тойота» осталась на обочине. Фигуры шли к ней. Медленно. Раскачиваясь. Некуда торопиться.
Газ.
Грунтовка. Колея, утоптанная скотиной и колёсами. По обе стороны — полынь по пояс, серебристая, сухая, горькая даже на расстоянии.
Мотоцикл тянул. Амортизатор просел под двойным весом — на ямах отдавало в позвоночник, в плечо, в зубы, — но двигатель работал ровно, тяговитый, надёжный. Артём не гнал. Шестьдесят по грунтовке. На двоих, с двумя рюкзаками — и так достаточно.
Она показывала дорогу. Стучала по правому плечу — направо. Ладонью между лопаток — прямо. Один раз попала по левому — Артём дёрнулся, в глазах потемнело. Она поняла. Больше не трогала.
Через пять минут она прокричала в ухо:
— Как тебя зовут?
— Артём!
— Асем!
Всё. Ни фамилий, ни «приятно». Ветер сожрал слова.
Асем. Артём повторил про себя: Асем.
Ехали к населённому пункту. К её дому.
Дым — далеко, на юге. Два столба, тёмные, жирные, расплывающиеся в жаре. Что-то горело. Большое.
Асем постучала по плечу, показала рукой. Артём кивнул — видел.
— Пожар? — прокричала она.
Не ответил. Посёлок или нефтебаза — не разобрать.
Остановился. Стянул шлем. Приёмник — из кармана, прижал к уху. Треск. Помехи. Одна частота — запись в петле, далёкая, с провалами:
«...карантин объявлен... Семипалатинская область... всем, кто слышит... не приближайтесь к населённым пунктам... повторяю: не приближайтесь к...»
И снова. С начала. Та же запись. Без пауз, без живого голоса. Автомат.
Асем наклонилась.
— Учебная тревога? — спросила тихо.
Забрал приёмник. Убрал. Шлем — на голову. Газ.
Степь. Полынь. Жара. Ни птиц, ни кузнечиков, ни шороха в траве. Степь молчала — как ночью, но теперь и днём. Солнце не помогало. Асем не замечала — за рёвом двигателя.
Её волосы хлестали по треснутому визору. Тёмные пряди, выбившиеся из-под капюшона. Вибрация мотоцикла шла через два тела, через четыре руки — его на руле, её на его поясе. Тень мотоцикла вытянулась вперёд по грунтовке — длиннее, чем час назад. Солнце сдвинулось.
Запах изменился.
Артём почуял первым. Поверх полыни, поверх бензинового выхлопа — что-то сладкое. Тяжёлое. Густое. Знакомое.
У костра пахло так — от того, что ползло ночью. На обочине — от тел, которые жрали. Запах разложения, который степное солнце выпаривало из плоти и разносило с ветром.
Село показалось за пригорком — десяток крыш, тополя, блеск железных ворот. Грунтовка упиралась в первые дома.
Тело лежало в полыни, метрах в тридцати от первого дома. На боку. Спецовка — синяя, выцветшая. Сапоги. Рядом — собака. Тоже на боку. Тоже неподвижна. Мухи — зелёные, жирные, густым облаком.
Тело было не целым. Артём отвернулся.
Пальцы на его поясе сжались — резко, до боли, через ткань майки, до рёбер.
— Стой! — Асем дёрнулась за его спиной. Ударила по плечу — правому, к счастью. — Стой!
— Ержан-аға! — крикнула. Голос сорвался. — Это Ержан-аға! Ему надо помочь!
Узнала. По спецовке, по сапогам, по чему-то, что видно только тем, кто знает.
— Ему не поможешь, — сказал Артём. Жёстко. Не сбавляя газ. — К дому. Показывай.
— Стой, тебе говорю!
— Нельзя. Я же говорил. Едем.
Она замолчала. Не потому что согласилась. Потому что тело было не целым — и она это видела. Видела, но не могла вместить. Руки на его поясе — до белых костяшек.
Её рука поднялась. Прямо. Потом — налево.
Мотоцикл въехал в село.
Тишина.
Не степная — степная живая, с ветром, с полынным шорохом, с далёким гулом. Другая. Тишина места, где должны быть звуки, но их нет.
Десять-пятнадцать домов по обе стороны пыльной улицы. Глинобитные дувалы — побелённые, с трещинами, с проступающей соломой. Железные ворота, тополя с облезающей корой. Бельё на верёвке — высохшее, выцветшее, жёсткое, забытое. Ведро у колодца, перевёрнутое. Мотоцикл — советский, «ИЖ», — прислонён к забору, ключ в замке. Детский мяч в пыли, сдувшийся, с вмятиной.
Ни собак.
В степном селе собаки есть всегда. Три, пять, десять — бродят по дороге, валяются в тени, лают на чужих, грызутся между собой. Без собак село — не село. Без собак — что-то другое.
Артём заглушил мотор. Тикал движок, остывая. Ветер скрипел железными воротами — ритмично, тоскливо, как маятник. Занавеска в окне ближнего дома шевелилась от сквозняка. Больше ничего.
Ни выстрелов, ни баррикад, ни выбитых окон. Двери закрыты — или приоткрыты. Ворота — кто-то прикрыл, кто-то оставил нараспашку. Ни следов борьбы. Ни крови на стенах. Люди не сопротивлялись. Или не успели. Или не поняли.
Асем смотрела из-за его спины. Знакомое село — те же дувалы, те же тополя, те же ворота. И всё другое. Как во сне, когда дом свой, но не свой.
— Прямо, — сказала. Показала рукой.
Стартер. Мотоцикл прокатился по пыльной улице. Остановился у её дома.
Асем слезла. Рюкзак — на плечо. Пошла к воротам. Не быстро, не медленно. Ровно. Спина прямая, руки — кулаки.
Артём — за ней. Рука нашла нож в кармане. Ни собак. Ни звуков. Он уже знал, что значит эта тишина. Плечо ныло. Смотрел по сторонам — окна, калитки, углы домов. Пусто. Пока.
Её дом. Ворота открыты, двор — пустой. Тачка с навозом у стены, одно колесо спущено. Сарай — дверь прикрыта, замок не заперт. Дом: побелённые стены, зелёная краска на оконных рамах — облупленная, в трещинах. Деревянное крыльцо, три ступени. Дверь — приоткрыта. Внутри — полумрак.
Асем остановилась на крыльце. Вдохнула. Артём видел, как её спина поднялась и опустилась. Одно дыхание.
Вошла.
Он — за ней, нож перед собой. Глаза привыкали.
Сени. Запах — первым. Всегда первым. Жареное масло, застарелое, впитавшееся в стены. Чай. Ткань, пыль, дерево, побелка. Запах жилого дома — чужого, тёплого, обжитого. Поверх — что-то слабое. Еле уловимое. Сладковатое. Ветер тянул сквозняком через дверь, сносил.
Кухня. Дастархан на полу — скатерть, расшитая, чашки, пиалы. Мухи над чашками — лениво, привычно. Лепёшка — подсохшая, затвердевшая, с отломанным краем. Чайник на плите — давно холодный, чугунный, тяжёлый. Конфеты «Рахат» россыпью на блюдце. Банка тушёнки — вскрытая, на донышке. Всё как будто хозяйка вышла на минуту — к соседке, к колодцу, к корове. Не убрала. Не вернулась.
Асем присела у дастархана. Потрогала лепёшку. Понюхала — привычный жест, детский, домашний. Положила. Взяла чайник, налила воды в пиалу — мутную, застоявшуюся. Посмотрела на неё. Выпила.
На секунду — тишина. Мухи. Солнце через окно — косое, оранжевое, пыльные полосы в воздухе. Дастархан. Конфеты. Чай.
Как будто ничего не случилось. Дом цел. Стены стоят.
Секунда прошла.
Артём стоял в дверях. Смотрел на чужой дом. На дастархан, на конфеты, на чайник. На фотографии в рамках на стене — большая семья, свадьба, школьная линейка, мужчина в форме с девочкой на руках. Ковёр с оленями — советский, вытертый. Занавески — белые, крахмальные, с кружевом.
Вспомнил свою квартиру во Владивостоке. Тесная, однокомнатная, пятый этаж. Ружейный шкаф у входа — стальной, зелёный, с навесным замком. Запах оружейной смазки в прихожей — жирный, металлический, с детства. Кристина. Не важно. Пять тысяч километров.
Тапочки у двери.
Одна пара. Мужские. Разношенные, стоптанные, тёмно-коричневые. Стояли ровно, носками к стене — привычка аккуратного человека. Рядом — пусто. Ни берцев, ни ботинок. Ничего. Мужчина ушёл в обуви.
Асем прошла мимо них. Мимо кухни, в спальню. Одну дверь открыла — пусто. Вторую — пусто. Постель заправлена, подушки стопкой. Вернулась на кухню. Заглянула в окно — двор, сарай, тачка. Никого.
Никого.
— Апа! — позвала Асем. В коридор, в пустые комнаты. — Апа!
Тишина. Мухи. Скрип ворот за окном.
— К соседям ушла, — сказала. Себе. Не вопрос — утверждение. — К Гулнар-апай ушла. Через два дома.
Артём стоял в дверях кухни. Слушал дом. Слушал тишину за стенами. Ни собак. Запах — слабый, сладковатый, под домашним. Ветер пока сносил. Пока.
— Оружие в доме есть?
Асем обернулась.
— Зачем?
— Есть?
— Отцовские. В спальне. — Пауза. Глаза сузились. — Зачем тебе?
— Неси.
Она не двинулась. Смотрела на него — чужой мужик в чужом доме просит оружие. Потом — что-то сместилось. Ержан-аға в полыни. Пустое село. Тишина без собак. Его тон — не просьба, приказ.
Ушла в спальню. Вернулась с двумя ружьями.
ИЖ-27 — двустволка, горизонталка, двенадцатый калибр. Дерево тёмное, лакированное, царапина на прикладе. ТОЗ-34 — вертикалка, легче, компактнее. Патронташ через плечо, две картонные коробки патронов — «Рекорд», дробь, семёрка.
— Зачем? — спросила снова.
Артём взял ИЖ. Привычная тяжесть в руках, гладкое цевьё под пальцами. Запах ружейного масла — знакомый, детский, из другой жизни.
Озеро Ханка. Рассвет. Камыш, утки, туман над водой. Отец рядом — большой, тёплый, в выцветшем бушлате. Руки на цевье. «Ствол — вниз. Всегда вниз. Пока не видишь цель — ствол вниз.» Голос отца. Пьяный мужик на соседнем скрадке — грохнул из обоих стволов, крик, мат, плеск. Отец, не оборачиваясь: «Видишь? Вот поэтому.»
Артём стоял с ружьём в чужом доме. В Казахстане. Озеро Ханка — пять тысяч километров отсюда. И ещё дальше.
Переломил ИЖ. Два патрона из коробки — красные гильзы, латунь на капсюлях. Вставил. Защёлкнул. Привычное движение, руки помнили.
Протянул ей ТОЗ.
— Умеешь?
— Отцовское. Умею. — Взяла. Пальцы легли привычно. Потом: — Зачем?
Не ответил.
Асем переломила ТОЗ. Два патрона. Вставила. Защёлкнула. Пальцы на патронах — точные, быстрые. Дочь человека, который хранил ружья в спальне и уходил на охоту в степь. Пальцы не дрожали. Она не знала зачем — но руки знали как.
За окном ветер повернул. Сладковатый запах — тот, что прятался под домашним, — усилился. Шёл со двора. Из-за дома. Из-за сарая.
Щёлк.
Глухой, костяной. Из-за стены.
Щёлк. Щёлк.
Ветер качнул занавеску в окне напротив. Или не ветер.
Артём поднял ствол. Асем — нет.
Вышли на крыльцо. Двор — тачка, сарай, забор. И — движение. За сараем, из-за дома напротив, из калитки слева. Фигуры. Медленные, раскачивающиеся. Одежда домашняя — халат, спецовка, треники. Тюбетейка на одном, платок на другой. Босые ноги, тапочки, калоши.
Жители. Бывшие. Соседи Асем.
— Тимур-аға! — крикнула Асем. Шагнула вперёд, с крыльца, ТОЗ стволом вниз. — Тимур-аға, мы здесь! Это Асем!
Первый — мужчина, невысокий, в спецовке, босой — не ответил. Шёл. Раскачиваясь. Голова набок. Руки вдоль тела, пальцы скребли воздух.
Артём схватил её за локоть. Дёрнул назад, на крыльцо.
— Не подходи.
— Да это же Тимур-аға! Ты что!
Мужчина подошёл на пять метров. И Асем увидела. Лицо. Глаза — мутные, белёсые, без зрачков. Рот — приоткрытый, с чёрным, засохшим. Кожа — серая, обвисшая, как мокрая ткань. Шея вывернута. Пальцы на левой руке — не все.
Она замолчала. Рот остался открытым, но слова кончились.
Ветер повернул, и они учуяли. Слепые — все, — но шли точно. На запах. Из-за дувалов, из калиток, из-за углов. Артём считал. Восемь. Десять.
Двенадцать.
Артём поднял ИЖ. Прицелился. Инстинкт — центр масс, как на стрельбище, как учил отец по мишеням.
Выстрел.
Грохот — оглушающий в замкнутом дворе. Эхо от глинобитных стен. Дробь ударила в грудь, отбросила назад. Мужчина упал. Полежал.
Начал подниматься.
Спецовка разорвана, на груди — мокрое, тёмное. Но он поднимался. Руками — упёрся, рывок, встал. Качнулся. Пошёл.
Только голова. По мишеням отец не учил.
Второй ствол. Прицел — выше. Дробь двенадцатого калибра с трёх метров — не точность, а стена свинца. Голова дёрнулась. Тело рухнуло. Не встало.
Переломил. Гильзы — вон, дымящиеся, латунные, со звоном по ступенькам. Два патрона из кармана. Вставил. Защёлкнул. Три секунды. Три секунды без оружия.
Асем стояла на крыльце. ТОЗ в руках — стволом вниз. Лицо белое. Смотрела на тело Тимур-аға у ступеней. На дырку вместо лица. На тех, что шли следом.
— Асем!
Что-то переключилось. Дочь офицера. Руки подняли ТОЗ — сами, раньше головы. Переломила. Патроны. Пальцы тряслись, один патрон упал на ступеньку, подняла, вставила. Защёлкнула.
Грохот. ТОЗ дёрнулся — отдача по худому плечу, она шатнулась, удержалась. Женщина в халате — пожилая — упала. Голова.
Ритм. Выстрел — переломить — гильзы — два патрона — защёлкнуть. Выстрел. Три секунды между выстрелами. Три секунды, когда двор открыт, когда руки заняты латунью и сталью, когда они подходят ближе.
Артём стрелял. Плечо горело — отдача ИЖ через больное, каждый выстрел как удар молотком в кость. Челюсть свело. Ещё. Ещё.
Один вышел из-за угла — метр, — Артём не успел перезарядить. Приклад. В лицо, наотмашь. Хруст. Тело качнулось. Ещё раз — прикладом вниз, по темени. Упало.
Патроны. Щёлкнуть. Выстрел.
Асем стреляла, перезаряжала, стреляла. Руки тряслись — видно, как пальцы промахиваются мимо патрона, как гильза падает на ступеньку, как она поднимает, вставляет. Дробь с трёх метров прощала дрожь.
Одна — молодая, в цветастом платье, босая — вышла из калитки. Асем подняла ТОЗ. Ствол — на уровне лица. Палец на спусковом.
Не выстрелила.
Артём шагнул вперёд. Плечом отодвинул Асем. Поднял ИЖ.
Выстрел.
Он не посмотрел на Асем. Перезарядил.
Последний. Переломил ИЖ — пусто. Перезарядить — не успеть. Вышел из-за тачки, вплотную. Нож в висок, мокро, тяжело, с хрустом.
Двор.
Десять тел. Гильзы — латунные, в пыли, на ступенях. Запах пороха, крови, гнили — слоями, густой, плотный. Плечо Артёма пульсировало — каждый удар сердца отдавал до кончиков пальцев. Шесть выстрелов через больное. Руки подрагивали. Не от страха — от отдачи.
Тишина.
И — шарканье. Из-за сарая. Негромкое. Одиночное.
Щёлк.
Из-за сарая вышла женщина.
Одна. Невысокая, полная. Халат — цветастый, застиранный до мягкости. Фартук, повязанный на поясе, — белый, с пятном у кармана. Седые волосы под платком — белым, хлопковым, сбившимся набок.
На ногах — тапочки. Домашние. Женские. Розоватые, с вытертым узором. Те, что не стояли у двери.
— Апа! — Асем рванулась с крыльца. ТОЗ — вниз, забыт. Голос — живой, горячий, ломкий. — Апа! Мы здесь!
Шаг. Второй. К ней. К матери. К халату, к фартуку, к тапочкам.
Артём перехватил. За локоть. Жёстко.
— Стой.
— Это мама! Пусти! Мам!
Женщина шла. Мелкими шагами, чуть переваливаясь. Шаркая. Покачиваясь. Голова набок, руки вдоль тела. Пальцы двигались — сами по себе, скребли воздух, как во сне.
Щёлк. Тихо. Ритмично.
Шла на запах. На запах своей дочери.
Асем дёрнула локоть. Замерла. Увидела. Походку. Голову — набок, как сломанную. Пальцы — скребущие воздух. Щёлканье — тихое, ритмичное, из приоткрытого рта.
Как те, во дворе. Как Тимур-аға.
— Апа, — сказала Асем.
Другим голосом. Не крик — выдох. Слово, из которого вынули всё, кроме звука.
Пять метров. Тапочки шаркали по утоптанной земле двора. Фартук покачивался.
Четыре метра.
Три.
Асем подняла ТОЗ. Медленно. Ствол пошёл вверх — по сантиметру, как через воду. На уровень груди. На уровень лица. Приклад к плечу. Палец нашёл спусковой.
Секунда.
Две.
Ствол дрогнул. Опустился — на сантиметр. Ещё. Ещё.
Ствол опустился. Ружьё повисло в руках, как палка, как чужая вещь.
ТОЗ упал на ступени. Глухо.
Два метра. Руки — тянулись. Пальцы — скребли воздух. Тапочки шаркали.
Артём перешагнул через Асем. Встал между. Поднял ИЖ.
Один выстрел.
Тело осело. Мягко, как мешок с мукой. Тапочка слетела с ноги. Упало к ступеням, к ногам Асем. Фартук задрался. Платок сбился. Седые волосы — веером по земле. Босая ступня — серая, в пыли.
Тишина.
Эхо ушло в степь и умерло.
Крик.
Не слово. Звук — из горла, из живота, из того места, где слов нет. Животный, тонкий, протяжный. Звук, от которого Артём сжал челюсти до боли в зубах.
Асем повернулась к нему. Лицо — мокрое, перекошенное. Мат, русский и казахский вперемешку, быстро, захлёбываясь:
— Ты что сделал?! Сен не ойладың ба?! Это мама! Бұл — мама! Это — мама!
Руки — в его грудь. Кулаками, ладонями, костяшками. Маленькие, жёсткие, мозолистые. По груди, по рёбрам, по плечу — по больному, но плевать. Артём стоял. Не отступил. Не перехватил руки. Лицо — каменное. Принимал.
Она била. Слабее. Тише. Кулаки разжались. Ладони замедлились. Пальцы скользили по его майке — грязной, потной, в пороховых пятнах.
Плакала. Тихо. Без звука. Слёзы — по щекам, по подбородку, на его майку, на его грудь.
Артём опустил ружьё. Левой — через боль, через огонь в плече — обнял. Правой прижал к себе. Крепко. Молча.
Она дёрнулась. Раз. Два. Обмякла. Лицом в его грудь. Маленькая. Лёгкая. Мокрая от слёз и пота.
— Это уже не она, — сказал Артём. Тихо. В макушку. — Не она.
Не оправдание. Констатация.
Стояли. Двор. Тело у ступеней — халат, фартук, седые волосы, одна тапочка. Тела — дальше, десять, в пыли, в гильзах. Мухи — первые — уже садились. Солнце низко, оранжевое, косое. Тени — длинные, через весь двор.
Артём отпустил первым.
— Надо собираться, — сказал. — Выстрелы далеко слышно. Придут.
Асем стояла. Смотрела на тело у ступеней. На тапочку — розоватую, с вытертым узором, — слетевшую с ноги. На босую серую ступню.
— Асем.
Подняла голову. Глаза — красные, опухшие, сухие. Выплакалась. Лицо — пустое. Не злое, не грустное. Пустое. Как степь.
— Надо собираться.
Кивнула.
Собирали. Артём — по списку в голове, по практике, по инстинкту, который проснулся за эту ночь и не засыпал.
Патроны: пересчитал. Из двух коробок — сорок. Потратили — двадцать два. Осталось — восемнадцать. Ссыпал в карман куртки. Ружья — оба, без вариантов.
Еда — из кухни: три банки тушёнки, пакет риса — два килограмма, сухой, в полиэтилене. Хлеб — подсохший, но не заплесневевший. Лепёшки — четыре штуки, твёрдые. Конфеты — горсть, в карман. Соль — пачка. Спички — коробок на плите.
Вода — канистра под раковиной, пластиковая, десять литров. Бутылка — ещё одна, полная, в сенях.
Одежда — из шкафа: куртка мужская, военного покроя, тёмно-зелёная, тёплая, с карманами. Великовата, но ночью в степи двадцать градусов, а его куртка осталась у костра. Шерстяные носки — две пары. Одеяло — тонкое, шерстяное, скрутил, перетянул верёвкой.
Асем собирала. Механически. Руки делали — складывала, завязывала, несла. Голова — не здесь. Лицо пустое. Глаза — сухие. Тело работало, голова — нет.
Она зашла в дом последний раз. Вышла через минуту. Правая рука — в кармане. Что-то маленькое. Артём не спросил. Она не сказала.
Грузили мотоцикл. ИЖ — вдоль рамы, приклад вверх, перетянули верёвкой. ТОЗ — Асем за спину, наискось, приклад сбоку. Сумка с едой на багажник. Канистра — привязана к раме, между ногами. Рюкзаки — на спинах.
Артём посмотрел на двор. Тела. Пыль, перемешанная с кровью. Гильзы, поблёскивающие в закатном свете. Тело у ступеней — халат, фартук, седые волосы.
Не накрыли. Не похоронили. Времени нет.
Мотоцикл стоял у ворот. Закат — оранжевый, густой, разлитый по горизонту. Степь розовела.
— Мне в Курчатов, — сказал Артём. — Закрытый город. Бункеры, стены. Ехал туда, когда тебя встретил.
Асем стояла у ворот. Смотрела на дом — на крыльцо, на дверь, на окна с зелёными рамами. В последний раз.
— Отец говорил, — сказала. Тихо. — Если совсем плохо — Курчатов. Там укрытия.
Отец. На службе. Не вернулся. Его тапочки у двери — коричневые, стоптанные, ровно. Его берцев нет. Его ружья — с ними.
Артём не спросил. Она не сказала.
— Поехали.
Мотоцикл. Он — в седло. Она — за ним. Руки нашли пояс.
На этот раз — всей ладонью. Крепко. Пальцы не осторожничали.
Стартер. Двигатель взял. Газ.
Грунтовка вынесла на асфальт — растресканный, но ровный. Стрелка поползла: шестьдесят, семьдесят. Ветер бил в грудь, в голые руки, в лицо через треснутый визор. Закат жёг глаза.
Степь. Полынь — серебряная в закатном свете, до горизонта. Воздух — без гари, без гнили, без сладкого. Первый чистый воздух за день. Пах полынью, пылью, остывающей землёй.
Дорога на Курчатов.
Приобретено: 2 ружья (ИЖ-27 + ТОЗ-34), 18 патронов (12 кал., дробь №7), еда (тушёнка, рис, хлеб, лепёшки), вода (10 л + бутылка), куртка тёплая, одеяло, носки, спички. Потеряно: «Тойота» (брошена на трассе). Мать Асем. Отец — не вернулся. Бензин: четверть бака. Может, меньше. Нужна заправка. Плечо — хуже (шесть выстрелов через больное). Голова — терпимо. Направление: Курчатов. Двое.