03 — Посёлок — Лица
«...район Курчатова... карантинный коридор... Полигон... повторяю: не приближайтесь к зоне Полиг...»
Дорога на Курчатов. Асфальт, трещины. Закат. День первый — всё ещё первый. Бензин — стрелка у красного. Патроны — восемнадцать. Вода — канистра. Плечо — хуже. Глаза — слипаются. Тридцать шесть часов. Двое. Она молчит.
Степь горела закатом.
Не огнём — светом. Полынь вспыхнула оранжевым, потом красным, потом медным. Тени легли длинные — от каждого куста на восток, через дорогу, до горизонта. Солнце висело низко, тяжёлое, распухшее. Жалило в глаза через треснутый визор.
Артём моргнул. Моргнул ещё раз. Веки — чугунные.
Дорога плыла. Руль плыл. Стрелка спидометра — шестьдесят — плыла.
Плечо пульсировало. Шесть выстрелов через ушибленную кость — отдача двенадцатого калибра, каждый раз молотком по плечевому суставу. Боль стала фоновой. Не боль — присутствие. Тупое, ритмичное, в такт двигателю. Пальцы левой руки немели. Артём шевелил ими — один, два, три, четыре. Слушаются. Пока.
Тридцать шесть часов. Или больше. Ночь у костра — не сон. Рассвет — дорога, заправка, аул, мужик в тюбетейке. Полдень — «Тойота», Асем, баллонный ключ. День — село, бой, двенадцать тел, гильзы в пыли, одна тапочка. Закат — дорога. И дальше. Всё ещё дальше.
Асем молчала за спиной. Руки на поясе — всей ладонью, крепко. Лоб между его лопаток. Не спала. Дышала ровно, глубоко. Пальцы на поясе — крепко, неподвижно.
Бензин. Стрелка лежала на красном. Не ползла — лежала. Артём посмотрел на степь. До горизонта — ни дома, ни столба, ни дерева. Полынь, пыль, закат. И пусто.
Мотоцикл стучал по трещинам. Асфальт — заплатка, яма, заплатка. Каждая — удар в плечо. Каждая — молоток. Глаза закрывались.
Нет.
Открыл. Моргнул. Дорога. Асфальт. Закат. Ехать.
Посёлок вынырнул из степи. На закате расстояния путаются, горизонт скачет.
Запах — первым. Навоз, сухая трава, нагретое железо. Потом — крыши. Железо, шифер, тополя. Дворов двадцать, может, чуть больше. По обе стороны дороги — заборы, калитки, сараи.
Артём сбросил газ. Пятьдесят. Сорок.
Фигуры.
У забора, слева. Одна. Стоит. Не двигается. Спиной к дороге, лицом — куда-то в степь. Руки вдоль тела. Голова набок.
Вторая — правее, у тополя. Тоже стоит. Тоже лицом от дороги.
Третья — в проёме калитки. Четвёртая — посреди двора, как врытый столб.
Мотоцикл проехал мимо. Тридцать километров в час. Двадцать. Двигатель ревел, выхлоп хлестал — и ничего. Ни одна не повернулась. Ни одна не дёрнулась.
Как столбы.
Артём остановился у крайнего дома. Заглушил двигатель.
Тишина.
Двигатель затихал — тик, тик, тик. Ветер гнал пыль по улице. И — щёлканье. Тихое, ритмичное, с нескольких сторон. Щёлк. Пауза. Щёлк-щёлк.
Слез. Ноги — чужие. Тридцать шесть часов без сна. Выпрямился, плечо огрызнулось. Асем слезла за ним, молча. ТОЗ наискось за спиной — привычно, будто всю жизнь так ходила.
— Бензин, — сказал Артём. Тихо. — Нужна канистра и шланг. Сольём из машины.
Она кивнула. Глаза — на фигурах.
— Они стоят.
— Да.
— Почему?
Не ответил. Потому что не знал.
Пошли по улице. Артём — ИЖ в руках, стволом вниз. Асем — за ним, в трёх шагах. Обходили фигуры по дуге — пять метров, шесть. Те стояли. Не оборачивались. Щёлкали.
Запах — ближе. Гниль, мокрая земля, что-то химическое. Не такой густой, как в ауле — выветрился. Старый запах. Эти стояли давно.
Первый гараж — железные ворота, приоткрытые. Заглянул. Темнота, запах масла, ржавчина, мышиный помёт. Пусто. Ни машины, ни канистры.
Второй — через два дома. Ворота нараспашку. Внутри — «Москвич», светло-зелёный, на кирпичах. Без колёс. Капот поднят. Рядом — верстак, инструменты россыпью. На полу — масляные пятна, бетон в трещинах.
И канистры. Две. Пластиковые, жёлтые, двадцатилитровые. На полке у стены, а сверху — набор гаечных ключей, отвёртки, плоскогубцы. В картонной коробке, засаленной, с оторванным клапаном.
Асем шагнула вперёд. Взяла коробку — тяжёлую, металл звякнул внутри, — переставила на деревянный ящик у верстака. Ящик скрипнул под весом. Сняла канистры. Открутила крышку, понюхала.
Пустые.
Артём выглянул на улицу. Третий дом — «Жигули», пятёрка, белая, пыльная. Стояла во дворе, передом к воротам. Бензиновый двигатель.
Шланг нашёлся в том же гараже — резиновый, чёрный, метра полтора. Обрезок, с трещиной на конце. Годится.
Пошли к «Жигулям». Во дворе — никого. Фигура стояла у соседского забора, через дорогу. Спиной к ним. Лицом — в степь. Не шевелилась.
Бак — не заперт. Крышка открутилась с хрустом, запах бензина ударил — густой, тёплый. Есть. Артём вставил шланг, потянул воздух ртом. Бензин — сладкий, приторный, химический — на языке, на губах, — пошёл. Сплюнул. Струйка потекла в канистру — тонкая, медленная.
Работали молча. Асем держала канистру, Артём — шланг. Переглядывались жестами: она показала на вторую — он покачал головой. Одной хватит.
Минуты. Бензин капал. Ветер тянул запах полыни и слабой гнили. Щёлканье — далёкое, ровное. Ритмичное.
Канистра — литров десять, может, двенадцать. Бак «Жигулей» был не полный. Артём вытащил шланг, заткнул канистру.
Четверть бака плюс десять литров — под крышку. До Курчатова — тридцать-сорок километров. Хватит с запасом.
Пока Асем закручивала крышку канистры, Артём посмотрел.
Фигура у забора. Спиной. Голова набок, руки вдоль тела. Раскачивается — еле заметно, из стороны в сторону.
Куда смотрит?
Артём повернулся. Через дорогу — ещё одна. В проёме калитки. Тоже спиной к ним. Тоже — в одну сторону.
Третья — у тополя, дальше по улице. Четвёртая — во дворе. Пятая — за углом дома, видна только плечо и локоть.
Все. Все — в одну сторону.
Достал компас из кармана куртки. Маленький, латунный, потёртый — ехал с ним от Владивостока. Стрелка дрогнула, покачалась, нашла север.
Юг.
Все смотрят на юг.
— Асем.
Подняла голову. Канистра в руках, крышка затянута.
— Они все смотрят в одну сторону, — сказал Артём.
Асем посмотрела. На фигуру у забора. На ту, в калитке. На далёкую, у тополя. Медленно повернулась — по кругу, считая.
— На юг, — сказал Артём. — Все.
Она не посмотрела на компас. Не нужен.
— Там Полигон, — сказала Асем. Тихо. — Они смотрят на Полигон.
Голос — другой. Не пустой, как в ауле. Конкретный.
Артём посмотрел на ближнюю фигуру. Мужчина в рабочей куртке, босой. Стоял лицом к горизонту. К месту, где сорок лет взрывали бомбы.
Стоял и щёлкал.
Зачем?
Артём не спросил вслух. Асем не ответила.
— Пойдём, — сказал.
Шли по улице к мотоциклу. Артём впереди, Асем за ним. Фигуры стояли — всё так же. Спинами. К югу. Не реагировали.
Мотоцикл — вот, на обочине, где оставили.
Канистру привязали к багажнику. Бензин залили — стрелка поползла вверх, мимо середины, дальше. Под крышку. Полный бак — это жизнь.
Почти вышли.
Грохот.
Из гаража — того, второго, где канистры. Деревянный хруст — мокрый, гнилой — и следом: металл по бетону. Звонко, резко, раскатисто. Гаечные ключи, отвёртки, плоскогубцы — всё разом, по бетонному полу. В мёртвой тишине посёлка — как взрыв.
Эхо прокатилось по улице. Отскочило от заборов. Ушло в степь.
Асем остановилась. Побелела.
— Я... — Голос сел. — Я инструменты на ящик положила. Он...
Ящик. Гнилой. Не выдержал.
Артём обернулся.
Фигуры дёрнулись.
Все. Разом. Секунду назад — столбы, часть пейзажа, мёртвый реквизит. Теперь — движение. Резкое, рваное, как у марионеток, которым дёрнули все нити сразу. Головы повернулись на звук. Тела развернулись.
И побежали.
Не шаркали, не раскачивались. Бежали. Криво, на негнущихся ногах, с вывернутыми руками — но быстро. К гаражу. К источнику звука.
— К мотоциклу, — сказал Артём. Не крикнул — сказал. Быстро и ровно.
Двадцать метров. Пятнадцать. Асем бежала — ТОЗ бил по спине, канистра на багажнике стукнула. Артём — за ней, ИЖ в руке. Десять. Ключ в замке. Седло. Она — за ним, руки на пояс, крепко.
Стартер.
Завёлся.
Газ.
В зеркале — фигуры стягивались к гаражу. Десять, двенадцать. Бежали по улице, сворачивали из дворов, из-за заборов. Все — к источнику звука. Не к ним.
Стрелка — семьдесят. Асфальт. Закат. Полынь.
Артём не оглядывался. Асем — оглянулась. Через минуту сказала, тихо, в его спину:
— Они стояли. А потом побежали.
Да. Стояли — и побежали. Двигатель ревел рядом — ничего. Железки по бетону — побежали. Не любой звук. Резкий.
Сумерки.
Небо — синее с востока, оранжевое с запада. Между — полоска зелёного, узкая, как лезвие. Степь темнела. Полынь из серебряной стала серой, потом — чёрной.
Мотоцикл шёл ровно. Фара — жёлтый конус на асфальте. Тени от кустов — длинные, рваные.
Что-то метнулось из темноты.
Справа, с обочины — быстро, низко, под колёса. Удар. Переднее колесо дёрнулось, руль рванулся влево. Мотоцикл качнуло — Артём выправил, сбросил газ, остановился.
Движок тарахтел на холостых.
— Что это? — Асем, из-за спины.
Артём слез. Обошёл мотоцикл. Фара светила вперёд, на обочину падал отсвет.
Собака.
На боку, метрах в трёх. Шерсть — клочьями, свалявшаяся, грязная. Рёбра — наружу, обтянутые высохшей кожей. Глаза — открытые, мутные, белёсые. Задние лапы не двигались, волочились. Передние — скребли асфальт, медленно, бесцельно.
Челюсти двигались.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Морда развёрнута — к ним. Губы оттянуты, дёсны чёрные. Зубы — жёлтые, мелкие, собачьи — клацали ритмично, с коротким сухим звуком.
Не только люди.
Асем подошла. Встала рядом с Артёмом. Смотрела.
— Собака, — сказала.
Не вопрос. Факт.
Артём стоял. Нож в руке. Добить? Нет. К этим зубам подходить — не стоит.
Сел на мотоцикл. Асем — за ним.
Поехали.
Собака осталась на дороге. Скребла асфальт передними лапами, клацала зубами в темноту.
Встали в степи, метрах в двухстах от дороги — достаточно далеко, чтобы с трассы не видно костра. Артём выбрал место у неглубокой ложбины. Ветер — с запада. Дым понесёт в степь.
Полынь горела плохо. Сухая, ломкая — вспыхивала и гасла. Подбрасывал постоянно. Дым — горький, едкий, забивал запах пота, крови, бензина, всего дня. Горчил на языке, щипал глаза. Чем пахнет степь — тем и горит.
Холодно. Август в степи — днём сорок, ночью пятнадцать. Куртка отца Асем — тёмно-зелёная, военная — на Артёме. Великовата, висит на плечах. Одеяло — одно, шерстяное, тонкое. На двоих.
Тушёнка. Банка — «Говядина тушёная», высший сорт, жестяная, вскрыл ножом. Жир — белый, мутный, застывший. Мясо — солёное, жёсткое, жилистое. Первая нормальная еда за сутки. Может, больше.
Лепёшки — твёрдые, ещё из аула. Ломал руками. Мясо на лепёшку, жир пальцами. Ел молча. Руки жирные, вытирал о штаны.
Асем ела. Мало. Лепёшку — половину. Мясо — два куска. Жевала медленно, глядя в огонь. Но ела.
Вода из канистры — тёплая, с привкусом пластика. Пили по очереди.
Костёр оседал. Полынный дым тянулся в степь, расплывался в темноте. Звёзды проступали — крупные, яркие, степные.
Тишина. Не абсолютная — ветер в полыни, потрескивание углей, далёкий гул. Живая тишина.
— Отец говорил — если совсем плохо, Курчатов, — сказала Асем. Негромко, в огонь. — Там база. Бункеры, стены. Говорил — выдержат что угодно.
Пауза. Угли трещали.
— Он капитан. Нурланов. — Помолчала. — Служил там давно, ещё до меня. Потом перевели, потом вернули. Степной гарнизон, говорил, — никому не нужный. — Усмехнулась. Без улыбки, одними губами. — Последний раз звонил три дня назад. Сказал — учения, связь пропадёт. Мама не волновалась.
Замолчала. Костёр шипел — сырой стебель попался. Полынный дым стелился по земле.
— Мама привыкла, — сказала. Тише.
Артём молчал. Сидел рядом, плечо к плечу. Его — больное, раздувшееся под курткой. Её — худое, острое. Тепло. Чужое. Живое.
— А ты? — спросила Асем. Через минуту или через пять. Время не работало. — Зачем в Казахстан?
— Мотоцикл. Поехал и поехал.
— Откуда?
— Владивосток. Два месяца в дороге.
— Один?
— Один.
— Зачем?
Артём подбросил полыни в огонь. Стебли вспыхнули, дым пошёл густой. Пламя выхватило его лицо — осунувшееся, с коркой засохшей крови на лбу, с тёмными кругами под глазами.
— Девушка бросила. Работа — порт, двенадцать часов. Квартира — тесная. — Посмотрел на огонь. — Сел и поехал. Думал — до Европы.
Пауза.
— Вот. Доехал.
Усмешка. Короткая, сухая. Первая за сутки.
Асем не засмеялась. Не утешила. Кивнула. Понятно. Бежал — и добежал.
— Пять тысяч километров до дома, — сказал Артём. — Может, больше.
Молчали. Ветер качал полынь. Звёзды горели. Костёр оседал.
— Жусан, — сказала Асем. Тихо. Подобрала стебель у ноги, размяла в пальцах. Горький запах — резкий, чистый. Поднесла к лицу. — Әже говорила — жусан от всего лечит. От живота, от простуды, от сглаза.
Помолчала. Бросила в огонь.
— Только не от этого.
Асем заснула.
Не уснула — выключилась. Сидела, дышала, молчала — и обмякла. Голова на его плече — на больном, но Артём не двинулся. Лёгкая, маленькая тяжесть. Волосы пахли пылью и полынным дымом. Осторожно поправил одеяло — сползало с её плеч. Не проснулась.
Артём не мог уснуть.
Плечо пульсировало. Адреналин не сходил — или уже новый, фоновый, постоянный. Глаза закрывались, но каждый раз за веками — тело у ступеней, тапочка, бегущие фигуры, собака на асфальте. Открывал.
ИЖ — рядом, на земле, под рукой. Два ствола, два патрона.
Слушал.
Ветер в полыни. Потрескивание углей. И — далёкое. На самой границе слуха.
Щёлк.
Одиночный. Далеко — километр, может, больше.
Щёлк. Щёлк.
Не ближе. Не дальше. Где-то в степи, в темноте, за пределами света. Ритмичный, ровный.
Артём сидел. Пальцы на цевье. Асем дышала на его плече — тихо, ровно, глубоко. Полынный дым тянулся в степь, горький, густой.
Щелчки не приближались. Но и не уходили.
Ночь тянулась. Костёр оседал — Артём подбрасывал полынь, не вставая, дотягиваясь правой рукой до стеблей, сложенных рядом. Дым шёл ровно. Звёзды поворачивались. Щелчки — то появлялись, то пропадали, то снова — далёкие, ритмичные, ничьи.
Заснул — не заметил когда. Урывками. По минутам. По секундам.
Утро.
Серое, холодное. Роса на полыни — мелкая, как пот. Воздух — сырой, с привкусом пепла и горечи. Костёр — угли, белый пепел, тонкая струйка дыма.
Артём открыл глаза. Заснул — значит, заснул. Тело — деревянное. Плечо — тугое, набитое чем-то горячим. Шея не поворачивалась.
Асем спала рядом. Свернулась, колени к груди, одеяло до подбородка. Лицо — спокойное, усталое, молодое.
Встал. Размял шею — хруст. Потянулся — плечо огрызнулось, но слабее. Или привык.
Посмотрел вниз.
Следы.
В пыли, в утренней росе на сухой земле — вмятины. Неглубокие, смазанные, но чёткие. Следы ног. Не его — он не вставал ночью. Не Асем — маленькие, а эти широкие.
Босые. Шаркающие. Одна нога волочилась — борозда длиннее, глубже.
Шли кругами. Вокруг стоянки. Вокруг костра. Вокруг них. Метрах в пяти-шести — не ближе. Ровно. По кругу. Раз. Другой. Третий — может, больше. Следы наслаивались друг на друга.
Не подошёл.
Не напал.
Ходил кругами. Рядом. Всю ночь — или часть ночи. Рядом с двумя спящими людьми, с погасшим костром, с ружьём на земле.
Артём присел на корточки. Потрогал след. Сухая земля, утоптанная. Босая нога — большая, мужская. Пальцы растопыренные. Не человеческий шаг.
Следы уходили в степь. На юг.
К Полигону.
Артём встал. Посмотрел на Асем — спит. Посмотрел на степь — плоскую, пустую, утреннюю. Полынь серебрилась в первом свете.
Ничего. Никого.
Почему не подошёл? Костёр? Полынный дым? Или просто — не захотел?
Подбросил полыни в угли. Дым пошёл — горький, густой. Привычный. Степной.
Затоптал ближние следы ботинком. Аккуратно, не торопясь. Пока она спала.
Бензин: под крышку (долили ~10 л). Патроны: 18 (не стреляли). Еда: минус одна тушёнка, минус две лепёшки. Вода: канистра (~8 л), бутылка. Плечо — так же. Недосып — хуже. Асем — говорит. Ест. Шок отступает. До Курчатова — тридцать километров. Двое. Следы.