05 — Курчатов — Тишина
[объявление на стене магазина, машинописный текст, края загнуты] ВНИМАНИЕ Пункт временного размещения — г. Курчатов При себе: документы, питьевая вода, медикаменты Оружие сдать на КПП
Курчатов. Проспект. День второй. Полдень. Бензин — мало. Патроны — девять. Ружьё — одно. Рука — хуже. Мизинец не слушается. Дым. Двое.
Запах изменился.
Не степной — городской. Бетон, краска, пыль. Мелкая, строительная — не земляная. И что-то под ней. Химическое. Старое. Как в гараже, который не открывали двадцать лет.
Мотоцикл ехал медленно. Двадцать. Пятнадцать. Двигатель — тихо, почти шёпотом. Эхо от стен — новое, непривычное. В степи звук уходил во все стороны. Рассеивался. Таял. Здесь — отскакивал. Множился. Их собственный мотоцикл звучал как три.
Проспект — широкий, прямой. Тополя по обеим сторонам — высокие, сухие, без листьев. Стояли как столбы. Тени от облаков ползли по асфальту.
Панельки — серые, пятиэтажные. Окна — тёмные. Все до единого.
Двери подъездов — закрыты. Не выбиты — закрыты. Некоторые — на ключ. Кто-то уходил и запирал за собой. По привычке. Или по надежде — что вернётся.
Слева — детская площадка. Качели, горка, песочница. Песок — серый. Качели — неподвижные. Ни ветра. На горке — ничего. Детская площадка без детей. Без звука.
Справа — магазин. Вывеска на двух языках. Дверь закрыта. Витрина — целая. На стекле — объявление, пожелтевшее, края загнуты. Машинописный текст — буквы выцвели. Слово «эвакуация» — ещё читалось.
Тишина.
Такая, что слышно тиканье остывающих клапанов, когда сбрасываешь газ. Своё дыхание. Дыхание Асем за спиной.
Ни людей. Ни собак. Ни кошек. Ни птиц. Ни одного.
В степи — были. Стояли лицами на юг. Десятки. Здесь — пусто. Ни одного.
На балконе третьего этажа — бельё. Серое от пыли. Простынь, наволочка, полотенце. Никто не снял.
Газета на лавочке у подъезда. «Казахстанская правда». Двенадцатое августа. Две недели. Заголовок нечитаем — выгорел.
Коляска у магазина. Детская, синяя, складная. Пустая. Одно колесо снято. Чинили — не дочинили.
У обочины — «Дэу», белая, двери открыты. Пустая. За ней — «Газель» с надписью «ХЛЕБ» на борту. Задние двери — нараспашку, кузов пустой. Ещё дальше — «Жигули», бампер в кювете, багажник набит сумками. Никого.
Серик говорил — многие едут. Вот они. Доехали.
Артём ехал.
Левая рука — тяжёлая. Мизинец не слушался. С утра — с задержкой. Сейчас — ничего. Висел. Левая на руле — для баланса, не для хвата. Лежала, не сжимала. Правая — крепко, всей ладонью. Газ, руль — всё на ней. Плечо — тупая, ровная боль. Фоном. Как гул двигателя.
Дым — ближе. За панельками, левее. Серый, тонкий, лениво вьётся вверх. Не пожар. Костёр. Печка. Что-то живое.
Артём свернул влево. К дыму.
Баррикада.
Первая — небольшая. Два бетонных блока поперёк улицы. Между ними — проход. Широкий, метра два. Мотоцикл проехал свободно.
За блоками — ничего. Улица. Панельки. Тишина. Артём не остановился. Баррикады от мертвецов — логично. Кто-то строил оборону.
Вторая — через квартал. Перевёрнутый «Москвич», бетонные блоки, лист железа. Проход — уже. Метр. Мотоцикл — впритирку. Руль задел железо — скрежет, дрожь через руки.
Третья — ещё сотня метров. Три машины. «Жигули», УАЗ, автобус ПАЗ с ржавым кузовом, окна выбиты. Проход — между УАЗом и стеной дома. Узкий. Но открытый.
Артём остановился. Заглушил.
Тишина. Другая. Не степная — колодезная. Стены домов вокруг. Эхо.
Посмотрел назад. Первая баррикада — в конце улицы. Вторая — за поворотом. Третья — перед ним.
Проходы. Удобные. Как будто оставлены специально.
Как будто для мотоцикла.
Запах — тот же. Бетон, пыль. Но что-то ещё — едва уловимое. Солярка. Свежая. Не выхлоп — разлитая. Кто-то здесь проезжал. Недавно.
Асем за спиной — руки крепче. Костяшки пальцев упёрлись в рёбра.
— Артём. — Тихо. На ухо.
Он кивнул. Знал.
Газ. Через проход. Дальше — улица сужалась. Дом справа, дом слева. Деревья — мёртвые, ветки над головой. Тень.
Поворот направо. Артём хотел прямо.
Прямо — тупик. Бетонный забор. Два метра. Не проехать.
Направо.
Ещё поворот. Налево — открыто. Направо — баррикада. Без прохода.
Налево.
Поворот. Поворот.
Ещё один.
Артём остановил мотоцикл. Заглушил.
Двор. Квадратный. Четыре панельки — стенами внутрь. Один въезд — тот, откуда приехали. Асфальт. Лавочки. Сушилка для белья — металлическая, покосившаяся. Песочница.
Выхода нет. Только въезд.
Тишина.
Окна сверху. Четыре стены. Двадцать окон на каждой. Тёмные.
Или нет.
Артём слез. Ноги — деревянные. Отпустил руль. Посмотрел на въезд. Один проход. Узкий. Развернуть мотоцикл — секунд двадцать. Если повезёт.
— Уезжаем, — сказал.
Не успел.
Сверху. Металл по металлу — лязг. Из подъезда напротив — дверь ударила о стену. Ещё одна — справа. Слева.
Люди.
С крыши — двое. По пожарной лестнице. Из подъезда — трое. Из-за баррикады на въезде — четверо. Поднялись из-за блоков, которых минуту назад не было. Или были — но лежали. Ждали.
Форма. Полевая. Автоматы.
— Стой! Руки! Лечь!
Крик — резкий, командный. Не бандитский. Военный. Уставной.
Артём стоял. Руки вдоль тела. Мотоцикл — между ним и ближайшим. ИЖ — на багажнике. Привязан ремнём. Не в руках.
Рука дёрнулась к ремню.
Рефлекс. Не план. Тело быстрее головы.
Удар.
Сбоку. Справа. Не сзади — справа. Откуда не смотрел. Приклад — в висок. Мир дёрнулся, как плёнка, соскочившая с катушки.
Асфальт. Горячий. Шершавый. Щека.
Голос Асем — далёкий. Казахский. Злой.
Қозғалма! Қолыңды тигізбе! Тимеңдер!
Темнота.
Бритва. Правая рука — привычная, твёрдая. Левая держала зеркальце. Тремя пальцами. Большой, безымянный, мизинец. Хватало.
Вода холодная. Мыло — обмылок, последний. После него — всухую. Запах — хозяйственное, знакомое с детства. Намылил щёку. Провёл бритвой — снизу вверх, как учил отец. Щетина — двухдневная, жёсткая. Скребло.
За окном — рассвет. Серый, мутный. Облака пришли ночью — первые за десять дней. Жара отпустит. Может быть.
Генератор гудел. Два литра в час. Солярки на три дня. Потом — темнота.
Вытер лицо полотенцем. Полотенце — серое, армейское, жёсткое. Посмотрел в зеркальце. Лицо — обветренное, морщины глубокие, у глаз и поперёк лба. Стрижка ёжиком — проседь больше, чем в прошлом году. Пятьдесят два. Выглядел на шестьдесят.
Оделся. Форма — полевая, чистая. Выглажена. Не утюгом — руками, под матрацем, за ночь. Привычка. Как бритьё. Как подъём в шесть. Если перестать бриться — перестанешь стричься. Потом перестанешь вставать.
Кабинет — бывшая дежурная часть. Стол, два стула, карта Курчатова на стене — кнопками. Красные метки — периметр. Синие — маршруты патрулей. Чёрные — точки, откуда приходили мертвецы.
Чёрных меток не добавлялось уже неделю. Мертвецы ушли. Все. Город пуст. Хорошо — нет. Не хорошо. Настораживало.
Чёрные метки — все в одном секторе. Западный. Мертвецы шли оттуда — от Полигона. Потом перестали. Ушли. К Полигону. Как всегда.
И одна отдельная — не чёрная. Карандашом. Слабая, почти стёртая. Дальше остальных. На самом Полигоне.
Ержанов смотрел на неё каждое утро. После бритья, перед журналом. Десять секунд. Ничего не делал.
На столе — журнал. Тетрадь в клетку, общая, девяносто шесть листов. Записи каждый день. Почерк — мелкий, ровный.
Вчерашняя запись: «Вода — 340 л. Патроны 5,45 — 114. 7,62 — 37. Дробь 12 кал. — 86. Соляра — 60 л. Продовольствие — 12 суток на 43 чел. Потери: нет. Происшествия: нет.»
Происшествия — нет. Двадцать дней подряд.
Три пальца постучали по столу. Тихо. Раз-два-три. Раз-два-три.
Запах из коридора — перловка. Кухня работала. Повариха — Зауре-апай, шестьдесят один год, бывшая буфетчица НИИ. Кормила всех перловкой и тушёнкой. Тушёнка заканчивалась. Перловка — нет.
На краю стола — кружка. Белая, с трещиной, с цветочком на боку — синим, облупившимся. Не его. Гулнар уехала в девяносто восьмом. «Не могу больше жить в мёртвом городе». Кружку — забыла. Или оставила. Семь лет. На краю стола. Он не убирал.
Стук в дверь.
— Товарищ майор.
Голос из коридора. Сержант Касымбеков. Молодой — двадцать четыре, но голос уже не ломался. Надёжный. Исполнитель.
— Разведгруппа вернулась. Докладывают.
Ержанов открыл дверь.
Коридор — бетон, лампочка на проводе, потолок низкий. Казарма. Типовая, советская, семидесятых годов. Строили на века. Стояла.
Двое ждали в штабе. Кенжебаев — двадцать лет, худой, обгоревший нос. Тасмагамбетов — старше, тяжелее, молчаливый. Оба — полевая форма, пыльные, уставшие. Автоматы за спиной.
— Докладывайте.
Кенжебаев вытянулся. Пыль посыпалась с куртки.
— Западная окраина. Проспект Ленина до кольца. Чисто. Ни одного. Как вчера.
— Дальше.
— На обратном пути — движение. На подъезде, со стороны Семея. — Пауза. — Двое. Мотоцикл. Парень и девчонка.
Ержанов смотрел. Молча. Ждал.
— Гражданские. Мотоцикл. Парень и девчонка. Без формы.
— Направление?
— К центру. Едут на дым.
На дым. Все ехали на дым. Он приказал жечь каждое утро. Нужны люди. Руки на периметре. Каждый на счету.
Но каждый новый — рот. Вода. Риск.
— Пусть пройдут фильтр, — сказал. Тихо. — Стандартный. Оружие — на КПП. Разведгруппе — перехватить. Не стрелять.
Пауза.
— Разрешите выполнять?
Кивнул. Вышли.
Ержанов подошёл к окну. Двор. Плац — бетонные плиты, трещины, пыль. Вдоль забора — полынь. Серебристая, высокая, по пояс. Густая. Он приказал не трогать. Не объяснил — зачем. Приказ.
Полынь росла здесь до него. До базы. До бомб. До всего. Когда-то он видел её в другом месте. Глубоко под землёй, из стен. Штольня Ш-7. Восемьдесят седьмой год. Но это — потом.
Три пальца на подоконнике. Раз-два-три.
Двое на мотоцикле. Парень и девчонка.
Много таких было. Гражданские, военные, одиночки, семьи. Проходили фильтр. Кто-то оставался. Кто-то нет. Сорок три человека. Было сорок семь.
Холод.
Бетон под щекой. Холодный. Шершавый. Запах — сырость, штукатурка, моча. Старая, въевшаяся. Подвал.
Руки — за спиной. Стянуты. Верёвка — жёсткая, тонкая. Врезалась в запястья.
Голова. Боль. Тупая, тяжёлая. От виска — по всему черепу. Пульсировала. Каждый удар — молотком.
Открыл глаза.
Темнота. Не полная — полоска света под дверью. Жёлтая, тусклая. Не утренняя и не полуденная. Промежуточная.
Звук — раньше зрения. Генератор. За стеной, может за двумя. Низкий, ровный гул. Постоянный. Пульс здания.
Голоса. Через бетон — не слова, тон. Команда — короткая, резкая. Пауза. Ответ. Снова команда. Потом — смех. Негромкий, бытовой.
Не бандиты. Армия.
В голове — обрывком, рваным, как помеха из рации на мосту: «...район Полигона... эпицентр... не приближаться...» Было. Или приснилось.
Мотоцикл. Где.
ИЖ на багажнике. Рюкзак. Документы. Вода. Всё — снаружи. Если забрали — забрали всё.
Сколько прошло — минуты, часы? Без окон — не определить.
Асем.
Мысль — чёткая. Сквозь боль. Где она. Голос — последнее, что слышал. Казахский. Злой. Значит — живая. Тогда.
Сейчас — не знал.
Пальцы за спиной. Пошевелил. Правая — слушалась. Левая — нет. Верёвка пережала плечо, распухшее, ушибленное. Онемение — от запястья до локтя. Ниже локтя — ничего.
Сел. Медленно. Голова закружилась — стены поплыли, потолок поплыл. Потемнело. Переждал. Вдох. Выдох. Ещё раз.
Комната — маленькая. Бетон. Потолок низкий. Труба вдоль стены — ржавая, холодная. Дверь — металлическая, серая. Свет из-под неё.
Тихо. Потом — голоса. За стеной. Ближе, чем раньше. Отчётливее. Русская речь, казахская — вперемешку. Отдельные слова: «периметр», «смена», «утром».
Шаги. Ближе.
Замок. Лязг.
Дверь открылась. Свет ударил в глаза — яркий, белый. Зажмурился.
— Встать.
Двое. Форма — полевая, без знаков различия. Молодые. Один взял за руку — рывком. Артём встал. Стена качнулась. Плечо от рывка прострелило — от ключицы до кончиков пальцев. Из горла — хрип. Не крик.
Коридор. Бетон. Лампочки голые, на проводах, через три метра. Потолок низкий, трубы. Советский интерьер. Казарма или штаб.
Запах — хлорка, пот, перловка. Армейский.
Дверь. Втолкнули.
Комната. Больше. Стол. Два стула. Лампочка — яркая, одна, под потолком. Окно — есть, но заколочено фанерой. Полоска света по краю.
За столом — двое. Один — лет сорок, усы, прищур, форменная куртка расстёгнута. Второй — моложе, тридцать, бритый наголо, тяжёлая челюсть. Перед бритым — блокнот, карандаш.
— Садись.
Стул. Деревянный. Казённый. Сел. Руки за спиной — верёвка.
Усатый смотрел. Молча. Десять секунд. Двадцать.
— Имя.
— Артём Чернов.
— Откуда.
— Владивосток.
Усатый не шевельнулся. Бритый записывал. Верёвка на запястьях — при каждом вдохе туже.
— Что делаешь здесь.
— Путешествовал. На мотоцикле. Застрял.
— Сколько вас.
— Двое. Я и девушка.
— Оружие.
— ИЖ-27. Девять патронов. Нож.
Пауза. Усатый перелистнул что-то на столе. Бумага — далеко, не разглядеть.
— Зачем в Курчатов?
— Сказали — тут база. Выжившие. Ехали сюда.
— Кто сказал?
— На мосту. Дорожники. Серик.
Усатый поднял глаза. Слово «Серик» — зацепило. На секунду. Лицо разгладилось. Плечо пульсировало. Лампочка — в глаза.
— Девчонка — кто?
— Местная. Подобрал на трассе.
— Имя.
— Асем.
Молчание. Карандаш — тихо по бумаге.
Дверь открылась.
Привели Асем.
Руки за спиной. Лицо — злое. Губы сжаты. Тёмные глаза — неподвижные. На скуле — ссадина, свежая, краснота по краю. Волосы выбились из-под резинки. Куртка — пыльная, воротник надорван.
Посадили рядом. Стул — откуда-то принесли.
Артём посмотрел на неё. Она — на него. Секунда. Кивнула. Коротко.
Цела.
Усатый повернулся к ней.
— Имя.
Молчание.
— Имя, — повторил. Ровно. Без нажима.
— Асем.
— Зачем в Курчатов?
Асем смотрела на усатого. Прямо. Не отводя.
Тишина. Две секунды. Три.
— Мой отец — капитан Нурланов. Он служил здесь.
Тишина.
Другая.
Усатый замер. Бритый — перестал писать. Карандаш завис над бумагой.
Переглянулись. Быстро. Одним взглядом — коротким, острым, понятным только им.
Бритый встал. Стул скрипнул по бетону. Вышел. Быстро. Дверь не закрыл.
Усатый сидел. Смотрел на Асем. Лицо — не враждебное. Другое. Артём не понимал — что. Между узнаванием и чем-то ещё. Чем-то тяжёлым.
Асем заметила. Губы разжались. Она ждала другого. Получила — тишину.
— Где мой отец? — спросила. Тихо.
Усатый не ответил. Отвёл глаза. Первый раз за весь допрос — отвёл.
Тишина.
Шаги в коридоре. Далёкие. Ближе. Несколько пар — одна тяжёлая, остальные легче.
Артём не понимал, что изменилось. Стены — те же. Лампочка — та же. Стулья — те же.
Шаги остановились за дверью.
Пауза.
Дверь открылась.
Невысокий. Сухой, жилистый. Стрижка — ёжик, проседь. Форма — чистая. Выглаженная.
Вошёл. Не быстро. Остановился у порога.
Левая рука — на дверном косяке.
Три пальца. Большой, безымянный, мизинец. Указательного и среднего — нет. Обрубки — давние, зажившие, гладкие.
Он смотрел на Асем.
Долго. Пять секунд. Десять. Лицо — неподвижное. Глаза — тёмные, усталые, глубоко посаженные. Ни злости, ни удивления. Что-то другое — глубже, тяжелее.
Асем смотрела на него. На его руку. На три пальца. На лицо. Молча.
Три пальца постучали по косяку. Тихо.
Раз-два-три.
— Развяжите их, — сказал.
Голос — тихий. Без интонации. Приказ — не просьба.
Из-за его спины — шаг.
Молодой. Двадцать четыре, может двадцать пять. Коренастый, невысокий. Стрижка — армейская. Руки — большие, непропорционально крупные. Широкие кисти, тяжёлые пальцы.
Нож. Лезвие к верёвке — аккуратно, точно. Без рывка. Верёвка лопнула — Артём. Потом — Асем.
Молодой убрал нож. Глянул на Артёма — быстро, мельком. Между зубами, почти не размыкая губ:
— Нормально?
Артём опустил руки. Левая — белая, холодная. Кровь пошла — покалывание, жжение, иголки от плеча до кончиков. Сжал кулак. Разжал. Пальцы слушались. Кроме мизинца. Мизинец — нет.
Невысокий стоял. Смотрел на Асем. Она — на него.
Три пальца на косяке — замерли.
Тишина.
Курчатов. База. Оружие — забрали. Рука — хуже. Мизинец не слушается. Голова — удар. Сон — нет. Двое. Отец —