07 — База — Дверь
На стене подъезда, аэрозолем, буквы съехали вправо: «Не прячьте еду. Прячьте тишину.»
Курчатов. База. Казарма. День третий. Август. Рука — бинт, два дня без нагрузки. Мизинец — нет. Мотоцикл, ружьё, нож — забрали. Утром — к командиру. Испытательный срок. 43 человека. Было 47. Соляры на три дня. Полынь.
Ложка по кастрюле. Три раза — гулко, жестяно, коротко. Побудка.
Глаза открылись. Потолок — бетон, трещина от стены к стене. Тонкая, кривая. Вчера не видел. Спал.
Казарма — движение. Скрип пружин. Шарканье подошв по бетону. Кашель. Зевок — долгий, хриплый. Ругань шёпотом. Люди вставали, двигались, обувались. Кто-то складывал простыню. Кто-то наливал воду из канистры — тонкая струя, звон жести. Машина. Работала без него.
Сел. Левая — тяжёлая. Чужая. Бинт — влажный. Не кровь — пот. Ночью тело грело — бинт промок. Запах — кислый, тёплый, тканевый.
Пальцы. Проверка. Каждое утро теперь — проверка. Большой — да. Указательный — да. Средний — да. Безымянный — с задержкой.
Мизинец.
Нет.
Как вчера. Ни хуже, ни лучше. Просто — нет.
Встал. Ноги — тяжёлые. Ботинки у койки — чужие, из каптёрки. Свои — при конфискации. Полразмера больше. Ноги привыкли за ночь. Почти.
Умывальник. Кран один. Вода — холодная, железная. Умылся правой. Левую подставил — бинт намок. Зеркало — мутное. Ссадина на щеке подсохла. Под глазами — тень.
Пацан — тот, стриженый, лет семнадцать — стоял за спиной. Ждал очередь. Молча. Пустой взгляд. Не злой, не добрый. Никакой. Артём уступил кран. Пацан шагнул. Открыл воду. Не кивнул. Не посмотрел.
Старик у окна. Та же табуретка. Та же поза. Руки на коленях. Лицо — к стеклу. За стеклом — утро, свет, пыль в солнечных полосах. Не повернулся. Артём не знал — спал ли он вообще. Ночью — сидел. Сейчас — сидит.
Койка Асем — пустая. Простыня свёрнута — аккуратно, углы подогнуты. Не её привычка — отцовская. Ушла рано. Куда?
Столовая. Запах — перловка, пар, хозяйственное мыло, пот. И под всем — полынь. Здесь, в помещении, — тихая, фоновая, едва уловимая. Но была. Везде.
Миска. Перловка — серая, мыльная, разваренная. Тёплая. Чай — сладкий, мутный, обжигающий. Ел правой. Левую — на колене. Берёг. Ложка звякала о миску — громче, чем хотел.
Двенадцать человек в столовой. Сидели, ели, молчали. Стук ложек. Стук кружек. Шарканье. Без разговоров. Утро — не для разговоров. Утро — ложки, чай, генератор гудит за стеной.
Мужик через стол. Поднял глаза. На бинт. На руку. Опустил.
Инвентаризация. Новый рот. Сколько проку.
Перловка стыла. Скребла по горлу.
Допил чай. Кружка — алюминиевая, знакомая, с синим цветком. Та же, что вчера. Или другая — все одинаковые.
Зауре-апай — у раздачи. Платок. Поварёшка. Большая, алюминиевая, помятая. Двигалась тяжело, но точно — по кругу: кастрюля, миска, стол. Кастрюля, миска, стол. Перловка — на каждую. Одинаково. Без просьб, без жалоб. Кормить — её задача. Выполняла.
Женщина с книгой — та, из казармы — сидела у стены. Ела молча. Книга — на коленях, раскрытая, лицом вниз. Жёлтые страницы. Ела и читала. Или читала и ела. Единственная на базе, кто, похоже, никуда не торопился.
Артём вышел.
Коридор. Хлорка, бетон, тёплые трубы. Распорядок на стене — от руки, чернила: подъём 06:00, завтрак 06:30, развод 08:00. Дальше — должности, фамилии, часы. Порядок. Чья-то воля — в каждой строке.
Шаги. Сзади. Тяжёлые, быстрые. Знакомые. Коренастый. Тот, который резал верёвку. Тот, который курил на плацу. Те же большие руки, та же стрижка. Щель между передними зубами — видна, потому что улыбался. Широко.
— Марат, — сказал. Протянул руку — правую. Ладонь — широкая, жёсткая, мозолистая. — Сержант. Ты — со мной.
Рукопожатие. Короткое, крепкое. Артём пожал правой — левая висела.
Марат. Имя. Вчера ночью — курил, не представлялся. Сегодня — имя, рука, улыбка.
Развернулся. Пошёл. Не оглядываясь — знал, что идут.
— Столовая — видел. Медпункт — там, — кивок направо, не останавливаясь. — Склад — внизу. Генераторная — слышишь гул? Вот там. Каптёрка — был вчера. — Шаг, шаг, шаг. — Туда не ходи. — Кивок на закрытую дверь. — Туда тоже.
— Почему?
— Потому что.
Лестница. Второй этаж. Коридор — у́же, ниже. Запах — другой. Бритвенный крем. Оружейная смазка. Старая бумага. Кабинет в конце — дверь открыта.
Марат остановился. Руки — за спину. Спина — ровная. Не вошёл. Кивнул.
— Иди. Я тут.
Кабинет. Небольшой — четыре на три, может, меньше. Стол — письменный, советский, зелёное сукно вытерто до дерева. Край стола — потёрт, отлакирован тысячами рук. Стул — деревянный, казённый. Шкаф — железный, армейский, с навесным замком. И карта.
Карта на стене — большая, бумажная, выцветшая по краям. Восточный Казахстан. Семей — на севере. Курчатов — кружок, подписан от руки. Иртыш — синяя полоса, извилистая. Степь — пустота, жёлтая. Дороги — тонкие, редкие. Полигон — серое пятно на юге, огромное, почти пустое. Края — неровные, как ожог на коже.
Метки. Булавки с цветными головками. Красные — по периметру базы. Шесть штук. Синие — вдоль дорог, тройками. Патрули? Чёрные — россыпью к западу от города. Много. Десятки. И одна — карандашная. Не булавка. Крестик. На Полигоне. Маленький, еле заметный. Без цвета. Грифель — стёртый и наведённый заново. Несколько раз. Кто-то смотрел на эту точку. Часто.
На столе — кружка. Белая, с трещиной, с цветочком на боку — синим, облупившимся. Пустая. Чистая. Без подтёков, без пятен. Стояла у края — аккуратно, ручкой к стене. Не для чая. Для чего-то другого.
Ержанов.
Невысокий. Сухой. Жилистый. Стрижка — ёжик, с проседью. Обветренное лицо, глубокие морщины у глаз — от степи, от солнца, от лет. Побрит — чисто, до синевы. Каждое утро. Даже сейчас. Форма — чистая, заправленная. Пуговицы — застёгнуты.
Сидел. Смотрел. Молча.
Левая рука — на столе. Три пальца: большой, безымянный, мизинец. Между большим и безымянным — пусто. Указательного нет. Среднего — нет. Два обрубка — зажившие, розовые, старые. Кожа — гладкая, без шрамов. Давно.
Правая — целая. Держала карандаш.
Артём сел. Стул скрипнул. Посмотрел на руку Ержанова. На свою — левая. Бинт, мизинец примотан к безымянному. Ержанов — без указательного и среднего. Артём — мизинец мёртвый. Две левых. Две неполных.
— Чернов, — сказал Ержанов. Тихо. Без интонации. — Артём. Владивосток. Мотоцикл. Ружьё — ИЖ-27, охотничий. Девять патронов.
Не вопросы. Фиксация. Знал. Записал. Папка на столе — тонкая, картонная. Фамилия — карандашом.
— Испытательный срок. Две недели. — Карандаш — на стол. Ровно, параллельно краю. — Работа на базе. Куда скажут — туда идёшь. Оружие не положено. Мотоцикл не трогать. Докажешь — получишь статус. Нарушишь —
Пауза.
— За периметр. Без оружия.
Тишина. Генератор гудел — далеко, внизу, глухо. Пульс здания.
— Кто посадил полынь по периметру?
Сказал. Прямо. Смотрел в глаза. Ержанов не мигнул.
Пауза. Длинная.
Левая рука — три пальца — легла на стол. Большой. Безымянный. Мизинец. По дереву. Раз. Два. Три. Тихо, ритмично. Дерево — глухо.
— Вопросы о Полигоне я не обсуждаю. — Голос — тише. Ровный. — С тобой — тем более.
Пауза.
— Пока.
Не спрашивал о Полигоне. Спрашивал о полыни. Ержанов ответил — о Полигоне. Связал сам. Полынь. Полигон. Одно.
«Пока.» Слово с дверцей. Маленькой, узкой. Но не закрытой.
— Марат, — сказал Ержанов. Громче. — Забери. Твой.
Коридор. Марат — у стены. Руки скрещены. Улыбался.
— Ну? Живой? — Хлопнул по плечу. Правому — знал, что левое нельзя. — Нормально, қарағым. У всех так.
10:15. Ящики.
Деревянные, армейские, с трафаретными номерами. Тяжёлые — консервы, крупы, что-то звенящее. Из кузова «Урала» — на склад. Четверо таскали. Артём — пятый.
Два дня без нагрузки — сказала Дина. Испытательный срок — сказал Ержанов. Одно из двух.
Правой — за ручку. Левой — снизу, предплечьем. Не кистью — предплечьем. Бинт врезался под весом. Терпел. На третьем ящике — промахнулся. Угол проехал по бедру, чуть не упал. Перехватил. Занозы в ладони — мелкие, сухие, острые.
Марат подхватывал тяжёлое. Молча — нет. Болтал. Не замолкал ни на секунду.
— Вон, видишь? Лысый. Сулейменов. Бухгалтер. Двадцать лет считал деньги, а теперь стреляет лучше всех на базе. Из «калаша», с двухсот, лёжа. Бухгалтер! — Перехватил ящик. Качнул головой. — Ну ладно, может, сто пятьдесят. Но для бухгалтера — уважение.
Сулейменов — худой, лысый, очки на шнурке. Нёс ящик молча. Не обернулся. Не улыбнулся. Ящик — на ящик. Развернулся. За следующим.
Плац. Солнце — злое. Пыль — на зубах, на языке. Скрипела. И полынь — всегда полынь. Фоном. Как генератор — не замечаешь, пока не исчезнет.
Люди работали. Молча.
— Зауре-апай, — сказал Марат. Кивнул на кухню. — Не зли её. Поварёшка у неё — как автомат. Точнее. Один раз Сулейменов полез без очереди — она ему по руке. Бухгалтер, снайпер, а стоял и молчал.
11:40. Рабица.
Забор — секция провисла. Столб — наклонился, бетон у основания треснул. Марат держал проволоку, Артём крутил плоскогубцами — правой. Неудобно. Медленно. Проволока скользила, выскальзывала, резала пальцы. Правая — в мелких порезах, кожа белела на суставах. Левая висела. Не помогала. Не сжимала.
Пот — в глаза, в бинт, в рот. Солёный. Бинт потемнел — серый, мятый, влажный. Запах — кислее. Надо менять. Не сейчас.
Люди видели. Мужик с лопатами-кистями — прошёл мимо. Посмотрел на руку. Не остановился.
Никто не помогал. Никто не подкалывал. Каждый нёс своё.
Марат тянул проволоку одной рукой. Другой — придерживал столб. Широкие ладони, узловатые пальцы, бугры мозолей. На запястье правой — шрам. Длинный, розовый, бугристый. Хирургический.
— Ренат, — сказал Марат. Кивнул в сторону генераторной. — Или Ринат. Забываю. Тихий такой. Генератор — его заслуга. Без него бы всё встало на второй день. Серьёзно. Один человек — и вся база со светом.
Пауза. Натянул проволоку. Артём закрутил. Плоскогубцы скользнули — порезал указательный.
— Тихий, — повторил Марат. — Не замечаешь.
Артём вспомнил. Ночь. Приоткрытая дверь. Худой, сутулый, руки в масле по локоть. Не повернулся. Часть стены. Часть гула.
Ренат. Или Ринат.
Забыл через секунду. Неважный. Невидимый.
12:50.
Марат сел на ящик у забора. Достал фляжку — алюминиевую, мятую. Отхлебнул. Протянул. Артём взял правой. Вода — тёплая, металлическая. Горло — сухое, пыльное, стянутое. Глоток. Ещё. Отдал.
— Пацан тот, стриженый, в казарме, — сказал Марат. Между делом. — Данияр. Семнадцать лет. Молчит. Вообще. С первого дня. Дина говорит — шок. Мать на глазах. — Пауза. Глоток из фляжки. — Ну. Ты понимаешь.
Артём понимал. Халат. Тапочки. Кенатау.
— Сулейменов его опекает. Молча. Данияр — молча. Бухгалтер и семнадцатилетний. Два молчуна. Зато стреляют.
Полынь пахла. Жар давил. Генератор гудел.
13:40. Обед.
Тушёнка с рисом. Рис — сухой, слипшийся. Тушёнка — жирная, солёная, с желтоватым жиром по краям. Жестянки — без этикеток, армейские, тёмно-зелёные. Ели в тени казармы, на ящиках. Спина — к стене. Стена — горячая, нагретая.
Марат ел быстро. По-армейски — ложку в карман, тушёнку со дна жестянки пальцами. Облизал. Вытер о штанину.
— До всего этого — боксёр, — сказал. Показал запястье. Шрам. — Связку порвал. В девятнадцать. На юношеских сборных. Удар — хруст — и всё. Одна секунда. Карьера — нет.
Помолчал. Секунду. Может, две. Глаза — в сторону, за забор, на степь. Потом —
— Ты откуда? Владивосток? Рыба хорошая?
Переключился. Мгновенно. С травмы — на рыбу. Без перехода, без паузы, без логики.
— Рыба нормальная, — сказал Артём.
— Казахстан — мясо. Бешбармак. Когда-нибудь попробуешь. Если, — пауза, — ну. Если.
Не закончил. Не нужно.
Артём жевал. Правая рука дрожала — мелко, нитевидно. Если вытянуть перед собой — видно. Первый рабочий день. Мышцы не привыкли. Тело двое суток бежало, ехало, стреляло — и вдруг ящики, проволока, плоскогубцы. Другая усталость. Другая боль.
14:30. Склад.
Артём считал — Марат диктовал. Жестянки — в стопки по пять. Тушёнка — отдельно. Крупы — отдельно. Соль. Сахар. Бинты — в ящик с красным крестом. Медикаменты — в другой угол, под замок.
Марат считал вслух. Быстро, точно — армейское. Пальцы по жестянкам — щёлк, щёлк, щёлк.
— Сорок три человека, — сказал. Между делом. — По двести граммов крупы в день. Тушёнки — одна банка на двоих. Крупа — двести грамм. Всего — на... — Считал. — Недели на две. Если не случится ничего.
Если. Всегда — если.
Артём поставил жестянку. Рука дрожала. Не сильно. Но. Мышцы. Усталость. Весь день — правой. Одной рукой. Тело училось работать половиной. Медленно. Кособоко. Но училось.
Склад — полуподвал, низкий потолок, запах сырости и жести. Полки — металлические, советские. Банки, мешки, канистры. Всё подписано — от руки, карандашом, мелко. «Тушёнка гов. — 48 шт.» «Перловка — 12 кг.» «Соль — 3 кг.» Чей-то аккуратный почерк. Чья-то система. Ержанова? Зауре-апай? Неизвестно.
На полке — закрытый ящик. Без надписи. Марат не посмотрел. Артём — посмотрел.
— Не трогай, — сказал. Легко, мимоходом. Без объяснений.
Ещё одна закрытая дверь.
15:20. Перекур.
Не курил. Сидел на ящике у склада. Один — Марат ушёл за водой. Тень от стены — узкая, короткая. Солнце — ниже, но всё ещё злое. Пот высыхал на коже — солёная корка, стянутая, зудящая. Бинт — тёмный, мятый. Пах кисло. Хуже, чем утром.
Часовой у ворот — тот же, что ночью? Другой? Стоял ровно. Автомат поперёк груди. Не шевелился. Полынь за его спиной — серебристая, поникшая от жары. Три ряда. От ворот до ворот.
Рядом — колодец. Вёдра. Верёвка. Старик — тот, из казармы — сидел на лавке у колодца. Тот же. Та же поза. Только не у окна — на улице. Руки на коленях. Лицо — к солнцу. Не жмурился. Не отворачивался. Сидел.
Все знали его? Никто не знал? Никто не обращал внимания. Часть пейзажа. Как полынь. Как забор. Как генератор.
15:50. Вода.
Канистры от колодца — до кухни. Четыре ходки. Левая не несла — правая.
Ворот — скрип, ржавый. Одной рукой — рывками. Правая кисть горела. Мозоли вспухли за день.
Первая ходка — двадцать метров. Вторая — медленнее. Третья — ещё. Мышцы — каменные. Пальцы — скрюченные на ручке.
На третьей ходке — окно медпункта. Открытое. Артём остановился. Поставил канистру. Размял правую — пальцы свело.
Асем. За стеклом. С Диной. Медпункт — белый стол, бинты, пузырьки, инструменты на тряпке. Дина — в халате, очки, цепочка от дужки к дужке. Показывала — руками, молча. Взяла бинт, обмотала запястье — своё, для примера. Сняла. Протянула бинт. Асем — взяла. Повторила. Пальцы — неуверенные, но точные. Мотала — медленно, с нажимом. Дина смотрела. Кивнула. Или не кивнула — показалось.
Асем — сосредоточенная. Лоб нахмурен. Губы сжаты. Работала руками — точно, медленно. Не улыбалась. Не разговаривала. Училась.
Дина что-то сказала — тихо, не разобрать через стекло. Асем кивнула. Взяла ножницы. Отрезала бинт. Ровно.
Асем — в берцах. Стоптанных, сорок третий. Великоваты — шнурки подвёрнуты, двойной узел, голенища чуть болтались. Берцы отца. Не на полке — на ногах. Уже.
Артём смотрел. Через стекло. Через пыль на стекле. Через расстояние — три метра? Пять? Как стена.
Вчера в каптёрке — пальцы по рукаву отцовской куртки. Сегодня — бинт, ножницы, Дина.
Не подошёл. Не окликнул. Асем не повернулась.
Взял канистру. Пошёл.
Ступеньки казармы. Бетон — тёплый, нагретый за день. Остывал медленно. Трещины в плитах — пыль, сухая трава, мелкие камни.
Тело гудело. Руки. Спина. Плечи. Ноги — тяжёлые, ватные. Правая кисть дрожала — мелко, если вытянуть. Левая — тупая, чужая, тяжёлая. Бинт — серый, мятый, потемневший. Надо менять.
Марат подсел. Без спроса. Как вчера. Вытянул ноги — берцы пыльные, стоптанные. Руки — на коленях. Большие. Непропорциональные.
Закат. Степь за забором — жёлтая. Потом оранжевая. Потом серая. Небо — длинное, бесконечное, без облаков. Солнце садилось медленно, как тонет. Тени — длинные, густые. Тень от забора дотянулась до казармы.
Полынь вдоль забора — тёмная, маслянистая. Запах — гуще к вечеру. Горький, тяжёлый, липкий. Въедался в кожу. В одежду. В бинт.
— Сорок семь, — сказал Марат. Тихо. Не как днём — по-другому. Медленнее. — Было. Когда считать начали.
Артём ждал.
— Один — тепловой удар. Второй день. Здоровый мужик, пятьдесят два года. Упал у забора. Дина не успела. — Пауза. Большие руки — на коленях. — Одна — укус. На третий. Пальцы, правая рука. Думали — царапина. Ночью — температура. Утром — серая. Как они.
Не спросил — что сделали. Не нужно.
— Двое — ушли сами. Ночью. Без оружия. — Марат смотрел на степь. Не на Артёма. — Не вернулись.
Тишина. Полынь шелестела. Ш-ш-ш-ш.
— У командира правило: уходишь — не держим. Но и не ищем.
Артём молчал. Четверо. Жара, укус, и двое — в степь, ночью, без ничего.
Марат замолчал. Впервые за день — молчал. Не секунду, не две. Долго. Смотрел на степь. На закат. На полынь. Руки — на коленях. Неподвижные.
За забором — город. Панельки — серые, одинаковые, пятиэтажные. Окна — чёрные, все до единого. Фонари — мёртвые. Когда-то — закрытый город. Атомный. Живой. Теперь — пусто. Тихо. Только ветер — в пустых подъездах, в разбитых окнах, в полыни, которая пробилась через асфальт.
— Генератор жрёт два литра в час, — сказал Марат. Другим тоном. Деловым. Конкретным. Цифры — привычнее, чем мёртвые. — Соляры — на пару дней. Может, три. Потом — темнота.
Закат догорал. Степь — серая. Небо — серое. Полынь — чёрная. Горизонт — ровный, как линейка. Ни холма, ни дерева. Только степь. Плоская, голая, бесконечная. Далеко — на юге — небо темнее. Полигон? Или просто — ночь. Подступала. Медленно. С востока, с юга. Обтекала.
Воздух остывал. Степной холод — быстрый, резкий. Днём — сорок. Ночью — десять. Разница — как удар. Кожа на руках — стянулась. Дыхание — чуть видно. Пар. Август, а пар.
Марат достал рацию. Маленькую, армейскую, потёртую. Корпус — в царапинах, антенна — погнута. Включил. Щёлк тумблера. Покрутил колёсико — медленно, точно. Остановился.
145.500 МГц.
Десять секунд.
Статика. Шш-шш-шш. Белый шум. Пустота. Эфир — мёртвый, ровный, безразличный.
Ничего.
Выключил. Убрал. В карман. Молча.
Ни слова. Ни вздоха. Ни объяснения. Ритуал.
Артём не спросил.
Марат не объяснил.
Понимал — зачем. Кого-то ждал. Каждый вечер. Десять секунд. Частота — одна и та же. Не менял. 145.500 — не военная, не гражданская. Не знал — чья. Но ритуал — узнал. Десять секунд тишины вместо разговора. Десять секунд — и хватит. И убрать. И завтра — снова.
У каждого — своё. У Асем — берцы. У Ержанова — кружка с цветочком. У старика — окно. У Марата — 145.500.
У Артёма — мизинец. Пульсировал. Тихо, ровно, в такт.
Сидели. Бетон остывал. Полынь пахла. Степь темнела. Первые звёзды — яркие, степные, низкие. Будто ближе, чем дома. Будто можно достать.
21:20.
База — тише. Дневная машина остановилась. Люди — по казармам, по комнатам, по постам. Караул — на воротах. Марат — там же. Ушёл час назад. «До утра, братан. Спи. Ты заслужил.» Хлопнул по плечу. Правому.
Задание — от дежурного. Ящик из склада — в медпункт. Последнее на сегодня.
Коридор. Хлорка — резкая, свежая. Лампочка в конце — тусклая. Гул генератора — ближе.
Свет мигнул. На секунду — темнота. Потом — снова. Генератор сбоил. Восстановился. Мигнул снова. Восстановился.
Ящик. Деревянный, средний, с красным крестом на крышке. Медикаменты. Из склада — в медпункт. Марат на карауле. Один.
Нёс двумя руками. Левой — снизу, предплечьем, прижимая к животу. Правой — сбоку, за угол. Тяжелее, чем ожидал. Или руки устали за день. Или и то, и другое.
Коридор заворачивал. Двери — пронумерованные, закрытые.
Поворот направо.
Второй участок — короче. Тише. Хлорка — сильнее. Концентрированнее. Кто-то мыл этот коридор чаще. Зачем.
В конце — стена. Тупик. И дверь. Последняя.
Бинт — промок. Два дня — Дина сказала. Не нагружать. Нагружал.
Перехватил ящик. Левая — дальше от тела, угол давил на запястье.
Мизинец.
Боль. Стреляющая — от кисти вверх, к локтю, к плечу. Провод под током. Пальцы разжались. Сами. Не спрашивая.
Угол ящика — вниз. По полу — скрежет. Крышка отскочила — ударилась о стену, отлетела. Бинты — белые, скрученные — покатились по бетону. Пузырьки — коричневые, маленькие — врассыпную, звонко, по полу.
Один — дальше. К двери. В конце коридора. Катился — звонко, тонко. Остановился. У порога.
Дверь.
Металлическая. Серая. Как все остальные. Такая же краска, такие же петли, такая же рама.
Но.
Засов. Тяжёлый, чёрный. Единственная запертая дверь на базе. Кабинет Ержанова — открыт. Склад — открыт. Медпункт — открыт. Казарма — открыта. Эта — нет.
И запах.
Не хлорка. Не бетон. Не трубы. Под ними — что-то другое. Из-под двери — тянуло. Тонко, тяжело. Не сквозняк. Не ветер.
Гниль. Сладковатая. Мокрая. Густая.
Знакомая.
Степь. Первая ночь. То, что ползло к костру. Запах — тот же. Кенатау. Двор. Халат, тапочки. Тот же. Сладкий, мясной, тяжёлый.
Щёлк.
Тихий. За дверью. Приглушённый — металл, бетон, толщина стены.
Пауза.
Щёлк-щёлк.
Кожа стянулась. Волоски на предплечьях — дыбом. Холод — по хребту, от затылка вниз, к пояснице. Тело помнило. Степь, ночь, фигуры в свете фары, раскачивались, скребли воздух. Не щёлкали — но звук оттуда. Из того же места.
На базе. Внутри. За стенами. За полынью. За тремя рядами жусана — подстриженными, ухоженными, политыми.
Полынь — снаружи. Они — снаружи. Полынь не пускает. Три недели — ни одного. Три недели — тишина.
А за дверью — щёлканье.
Свет мигнул. Темнота — секунда. Две. Свет. Пузырёк у порога — коричневый, маленький, блестел.
Артём стоял. Не двигался. Дышал ртом — неглубоко, тихо. Слушал.
Щёлк.
Тише. Или дальше. За дверью что-то сместилось — скрежет, тихий, короткий. Движение? Или показалось.
Засов. Скрежет металла. Изнутри. Тяжёлый, медленный.
Дверь открылась.
Дина.
Халат — серый, бывший белый. Очки. Цепочка. Узел на затылке. Тугой, как всегда. Те же руки — длинные, точные, чистые. На пальцах — ничего. Ни крови, ни грязи. Чистые.
Вышла. Закрыла за собой. Спокойно. Ровно. Ни одна мышца не дрогнула. Засов — скрежет. Щёлк.
Запах — из-за двери — на секунду. На одну. Густой. Сладкий. Гнилостный. Ударил в лицо, в нос, в горло. Потом — дверь закрылась. Засов. Хлорка.
Повернулась. Глаза — на него. Пауза. Полсекунды. Не больше. Пальцы на засове — побелели. Потом — разжались. Лицо — ровное. Как не было.
— Не твой коридор.
Тихо. Ровно. Факт.
Посмотрела вниз. Пузырёк у порога. Наклонилась. Подняла. Протянула — пальцами, аккуратно.
— Медпункт — по коридору налево.
Стояла. Между ним и дверью. Не загораживала — просто стояла. Спина прямая. Очки блестели в тусклом свете. Глаза за толстыми стёклами — спокойные. Неподвижные.
Щёлканье. Прекратилось? Или он перестал слышать. Или дверь, металл, бетон — заглушили.
Артём взял пузырёк. Пальцы — правые — не дрожали. Рот — сухой. На языке — привкус. Металлический. Как латунь. Как кровь. Как первая ночь.
— Спасибо, — сказал.
Дина не ответила. Стояла.
Артём присел. Собрал бинты — один, два, три, четыре. Пузырьки — подкатились к стене, к трубам. Собрал. Уложил в ящик. Крышку — на место. Поднял правой, прижал к боку. Встал. Пошёл.
Не оглянулся.
Шаги — свои. По бетону. Тихие. Ровные. Быстрее, чем шёл сюда.
Поворот. Длинный участок. Хлорка. Лампочка. Двери — пронумерованные, закрытые. Нормальные. Обычные. Ни одна — с замком.
Дошёл. Медпункт — дверь открыта, свет. Поставил ящик на стол. Бинты, пузырьки — на месте. Крышку закрыл. Руки — на столе. Правая. Пальцы — прямые. Не дрожали. Странно. После всего — не дрожали. Тело — спокойное. Голова — нет.
Мизинец пульсировал. Тяжело, ритмично, в такт сердцу. Во рту — металл. Не проходил. Сплюнул в раковину. Сполоснул лицо. Вода — холодная, железная. Привкус остался.
Вышел. Коридор — тихий, пустой, нормальный. Свет не мигал. Всё как обычно.
Только запах. Тот — сладкий, тяжёлый, гнилостный — застрял в ноздрях. Как после Кенатау. Как после первой ночи. Знакомый. На базе. За дверью. За замком.
И Дина — выходила оттуда. Спокойно.
«Не твой коридор.»
Казарма. Ночь.
Люди спали. Храп — тяжёлый, мерный. Бормотание. Скрип пружин. Кто-то вздохнул во сне — глубоко, протяжно, как всхлип. Генератор гудел — ровно, тихо, бесконечно.
Артём лежал. Глаза — открыты. Потолок — бетон. Трещина — от стены к стене. Утром заметил. Теперь — не мог не видеть.
Мизинец пульсировал. В такт сердцу. Раз. Раз. Раз.
День — длинный. Первый настоящий. Работа. Имена. Нормальный день.
Почти. Может отпустить. Может — нет.
Ержанов — «пока». Марат — статика на 145.500. Всё — фоном. Далёким.
А ближе всего — дверь.
Запах. Щёлканье. Дина — руки чистые. «Не твой коридор.»
Полынь по периметру. Три ряда. Ни одного мертвеца за три недели. Ни одного — за забором. А за дверью — щёлканье. Внутри. На базе. За замком, за засовом.
Если полынь защищает от них снаружи — зачем держать одного внутри?
Не ответ.
Вопрос.
Повернул голову. Старик у окна. Та же табуретка. Та же поза. Руки на коленях. Лицо — к стеклу. Не ложился. Утром — сидел. Днём — не видел. Сейчас — сидит. Как вросший.
Но.
Губы. Двигались. Медленно. Беззвучно. Слов — не было. Только движение. Открывались. Закрывались. Шевелились. Молитва? Считал? Разговаривал? С кем?
Артём смотрел. Старик не поворачивался. Свет лампочки лежал на его виске — жёлтый, тусклый. Тень от рамы — на щеке. Губы шевелились.
За окном — далеко. За городом. За панельками с тёмными окнами. За пустыми дворами, за мёртвыми фонарями, за всем.
Щёлк.
Одиночный. Далёкий. Тихий.
Щёлк.
Ближе? Дальше? Ночью — не определить.
Старик не повернулся.
Губы шевелились.
Курчатов. База. День третий. Испытательный срок — две недели. Мотоцикл, ружьё, нож — на стоянке. Не моё. Пока. Рука: мизинец — нет. Два дня. Может, меньше. Люди: 43. Было 47. Соляры — на два-три дня. Полынь — работает. За дверью — не работает.