Протокол [Э-01] — Штольня
1987. Октябрь. Полигон.
Бейбит Ержанов — тридцать четыре года. Старший лейтенант. Стрижка — ёжик, без проседи. Пять пальцев на каждой руке.
Штольня Ш-7 — горизонтальная, в склоне невысокого холма. Вход — бетонная рамка, ржавая дверь, полынь по обе стороны. Здесь — гуще, чем в степи. Всегда гуще.
Четверо. Ержанов, сапёр Волков, дозиметрист Касымов, техник — фамилию Ержанов забудет через год. Лицо — через пять.
Приказ: обследовать штольню после сейсмического события. Третье за месяц. Неглубокое, локальное. Не взрыв — земля сама. Так записали в рапорте.
Касымов включил дозиметр. Стрелка — сорок, шестьдесят, восемьдесят. Норма для Полигона. Привычный фон.
Вошли.
Фонари — армейские, тяжёлые, жёлтый свет по стенам. Бетон — серый, с разводами влаги. Трещины — мелкие, паутинные, по всей длине. Не было раньше.
Запах — первым. Не бетон, не сырость. Полынь. Горькая, резкая, свежая. Внутри. В штольне. Под землёй.
Ержанов остановился. Поднял фонарь.
Из трещины в стене — стебель. Серебристый, тонкий, с мелкими листьями. Рос из бетона. Без земли, без света, без воды.
Ещё один. Ещё. По всей стене — серебристые стебли из каждой трещины. Тонкие, жёсткие, живые. Как жилы.
Тронул пальцем. Сухой. Горький запах — на перчатке.
Волков присвистнул.
— Это как?
Ержанов не ответил.
Коридор — длинный, прямой, уклон вниз. Потолок — ниже: два метра, метр восемьдесят. Трубы вдоль стен — ржавые, давно мёртвые. Кабели — оголённые, провисшие. Штольню закрыли в семьдесят девятом. Восемь лет.
А полынь — свежая.
Дозиметр.
Касымов остановился. Прибор в вытянутой руке.
— Товарищ старший лейтенант.
Стрелка — на нуле. Абсолютный ноль. Не фоновый минимум — ноль, как будто прибор выключен.
Секунду назад — сто двадцать. Сейчас — ноль.
— Прибор? — сказал Ержанов.
Касымов постучал по корпусу. Стрелка не шевельнулась. Достал второй — запасной, из подсумка. Включил.
Ноль.
— Оба, — сказал. Тихо.
Здесь, на Полигоне. Где фон — часть земли, часть воздуха, часть воды. Где фон — всегда. С сорок девятого, с первого взрыва.
Ноль. Не бывает.
Ержанов посмотрел на полынь. Стебли — из каждой трещины, серебристые, тонкие, живые. Росли в темноте. В бетоне. В нулевом фоне.
Дальше.
Уклон сильнее. Потолок ниже. Полынь — гуще. Запах — плотнее, маслянистый, тяжёлый. Не горечь — что-то другое. Обволакивающее. Фонарный свет — серебро на стенах. Живое серебро.
Стена.
Нет — завал. Бетон, арматура, порода. Штольня обвалилась метрах в пятидесяти от входа. Свежий: пыль ещё висела в воздухе, мелкая, белая, медленная. Потолок не выдержал.
Ержанов подошёл. Фонарь — на завал. Глыбы, арматура, бетонная крошка. Не пройти.
Но.
Между глыбами — щель. Узкая. Тёмная.
Из щели — тянуло. Не ветер. Не сквозняк.
Дыхание.
Ровное. Глубокое. Медленное. Как огромное лёгкое — за стеной, под землёй, в темноте. Воздух — тёплый, влажный, с полынной горечью.
И что-то ещё. Ниже. Глубже. Не запах — ощущение. Низкий гул, который слышишь не ушами, а рёбрами. Вибрация — через пол, через подошвы, через кости.
Фонарь дрогнул в руке. Ержанов стоял. Смотрел в щель. Темнота смотрела в ответ.
— Уходим.
Не спросил. Не предложил. Сказал.
Развернулись. К выходу. Фонари по стенам — полынь, серебристая, из каждой трещины. Мимо, мимо, быстрее.
Обвал.
Сверху. Мелкий — камни, пыль, бетонная крошка. Потолок просел рывком — и встал. Ержанов прикрыл голову левой.
Камень — по руке, по пальцам. Хруст. Боль — белая, мгновенная, от кончиков до плеча.
Указательный. Средний. Раздроблены.
Крик — свой, тонкий. Сжал зубы.
Волков перетянул жгутом. Бинт — белый, мгновенно красный. Пальцы — два обрубка. Мокрые, с белым на краях.
— Идти можешь?
— Иду.
Вышли. Свет — серый, октябрьский. Степь. Полынь. Ветер — холодный, обычный.
Ержанов стоял у входа. Левая — на груди, в бинте. Правая — целая. Посмотрел на штольню. Бетонная рамка. Ржавая дверь. Внутри — полынь из стен, нулевой фон, дыхание.
— Замуровать, — сказал. — Вход залить.
Волков посмотрел на него.
— В рапорте —
— В рапорте — обвал. Штольня непригодна. Залить бетоном.
Пауза. Ветер гнал полынь — серебристую, степную.
— Рапорт я напишу сам.
Написал. Тем же вечером. Левая — в бинте, на груди, тяжёлая. Правая — целая. Почерк ровный, мелкий.
«Штольня Ш-7. Обвал. Угроза обрушения. Рекомендация: залить бетоном.»
Три строки. Без полыни. Без нуля. Без дыхания.
Рапорт ушёл по команде. Штольню залили через неделю.
Второй — настоящий — Ержанов написал для себя. Всё: стебли из бетона, нулевой фон, вибрация, дыхание. Четыре страницы, мелким почерком.
Сжёг. В печке, в казарме, ночью. Бумага вспыхнула — жёлтое, синее, пепел.
Восемнадцать лет.
До катастрофы — восемнадцать лет. Ержанов жил с тремя пальцами, с памятью о штольне, с пеплом вместо рапорта. Каждое утро — бритьё, форма, кабинет, карта на стене. Курчатов, Полигон, степь. Обычная служба в мёртвом гарнизоне.
И одна карандашная метка. Маленькая, почти стёртая. На том месте, где холм. Где штольня. Где полынь росла из стен.
Каждое утро — десять секунд. Смотрел на метку. Ничего не делал.
Потом мёртвые встали.
И Ержанов не удивился.